— Ты об этом еще пожалеешь.

Спокойный тон Волконского заставил Салтыкова оторваться от своих мыслей и глянуть на их «проводника».

Тот смотрел только на целительницу. На губах его играла легкая улыбка, что для клановца само по себе событием было из ряда вон.

И, кстати, Ефим Борисович посмотрел бы на фантазера, который рискнул бы назвать эту ухмылку доброй.

— Мне не нравится, — себе под нос шепнул представитель Иннокентия Степановича.

Еще с того самого мига, как микроавтобус остановился на подземной парковке и вежливые, но неприметные люди предложили им покинуть транспорт.

Вокруг вообще было странно. Пусто. И чисто. Нигде ни пылинки. Не было и дуновения ветерка, способного эту пылинку поднять.

Все стерильно. Как в операционной. И тихо.

— Мне не нравится, — громко объявила Кошкина.

Особо ухмылкой Павла она не впечатлилась. Напротив, словно бы включилась в какую-то известную лишь им двоим игру.

— Не обращайте внимания, Ефим Борисович.

Голос секретаря Волконского, гулко прозвучавший в давящей тишине, заставил вздрогнуть.

— Такое… случается.

Ее, естественно, услышали. Но внимания не обратили. Из чего офицер связи сделал вывод, что такое тут в порядке вещей. Что… невероятно.

— Последую вашему совету, — внешне бесстрастно выдал он.

Катерина практически не шелохнулась. Однако у мужчины возникло четкое ощущение, что блондиночка пожала плечами. Мол, я совет дала, а уж как поступить реши сам.

И да, Салтыков в этот момент точно знал, как именно ему хотелось поступить. Приложить пальцы к вискам и помассировать их.

Вокруг все было настолько странно, что Ефим Борисович почувствовал, как у него начинает тупо ныть голова. На деле же ему хотелось схватить Волконского за плечи и встряхнуть: «Эй, мы же в Багряной палате!».

Это желание появилось еще несколько минут назад, когда он только начинал привыкать к столь пустому чистому пространству, где внимание привлекала лишь одна покуда закрытая двустворчатая дверь. Ровно в тот миг, когда возле «группы ожидания» остановился второй микроавтобус, из салона которого важно шагнула Елена Кошкина.

Машина тронулась с места раньше, чем целительница успела вежливо поприветствовать собравшихся.

— Знаешь, а так добираться куда комфортнее, — констатировала она, оглядываясь, и тут же уточнила. — Чем в качестве… спецконтингента.

Салтыков прислушался. Как-то не укладывалось у него в голове, что двое из четырех присутствующих бывали тут… не по своей воле.

Остальные же воспринимали происходящее как должное. И это бесило сильнее всего.

— Даже интересно посмотреть, что тут и как… с другой стороны камерной двери.

Ефим Борисович ощутил, как под пиджаком стало влажно. Хотя температура здесь была вполне приятной. И да, ему было не стыдно.

Тогда-то Волконский и позволил себе улыбнуться:

— Ты об этом пожалеешь, — продемонстрировал он ту самую ухмылку.

Целительница не согласилась. И даже начала спорить.

«Нашли время!» — раздраженно оценил обстановку Салтыков.

Хоть ЗДЕСЬ бояться было и не зазорно, но вот спокойствие остальных в известной степени царапало самолюбие.

— Мне не нравится, — заявила в ответ девушка.

Без уточнений. Но ее и так прекрасно поняли.

— Да ну, — удивился Павел. — Ты же даже в пыточной не была.

— Была, — качнула головой целительница.

Веселость парня как рукой сняло.

— Подробности, — выдал он таким тоном, словно имел власть потребовать объяснений у здешних властителей.

«Хотя кто его знает!» — мысленно махнул рукой Ефим Борисович.

— Мы заходили с цесаревичем, когда ты на дыбе был, — напомнила целительница.

«Ага, вот оно как!» — как-то тупо оценил новость Салтыков.

— Разрешите напомнить, — негромко произнесла Катерина. — Мы уже на территории Багряной палаты. Ничто из услышанного или увиденного здесь не может быть вынесено за пределы этих стен. Кроме того, вы дали письменное согласие на проверку менталистом, в случае возникновения сомнений в соблюдении вами режима секретности.

«Именно поэтому здесь я, а не Иннокентий Степанович» — чуть раздраженно мысленно огрызнулся он.

Вслух же не сказал ничего.

Это в обычной ситуации Салтыков бы осадил зарвавшегося секретаря. Если, конечно, вообще можно представить, что какая-то «обслуга» в принципе решится в таком ключе разговаривать с «небожителем».

Но вот статус Катерины был непонятен.

Вместо этого мужчина задумался над своим собственным положением здесь и сейчас.

— Кот Шредингера, — наконец решил он.

В этом месте нет закона выше монаршей воли. Вообще никакого. Строго говоря, с тех пор как здесь оказались, все собравшиеся… покойники. Юридически. Они даже не люди. Просто оболочки, которые снова «оживут», если им повезет покинуть это страшное место.

— Отличное сравнение.

Ефим Борисович задумался столь крепко, что даже не успел заметить, что Волконский отвлекся от «перепалки» и вот уже какое-то время рассматривает его самого.

— Почему здесь? — спросил он.

Этот вопрос «представитель» хотел задать еще в тот самый миг, как узнал, где именно содержится несостоявшийся убийца.

— Почему не МВД, прокуратура или хотя бы канцелярия? — уточнил свой вопрос он.

— «Хотя бы», — качнул головой Волконский. — Обычно при попадании в ведомственные… учреждения канцелярии люди говорят что-то вроде «Жизнь кончена!».

— Ты понял, о чем я спросил, Павел Анатольевич.

Клановец кивнул. Естественно, понял.

— Здесь, — обвел он взглядом паркинг, где яркий островок холодного света «выхватывал» лишь небольшое пространство, не давая оценить масштабы помещения. — Мы уже можем говорить.

Салтыков слегка развернулся.

— Говори.

— Есть предположение, что попытка убийства была запланирована вовсе не ради того, чтобы лишить мою женщину жизни, — отбросил нормы «высокого этикета» Волконский. — Интересы организаторов покушения могли быть трактованы желанием попрать Устои.

«Представитель» застыл. С минуту мужчина просто молчал. Потом начал материться. Про себя, естественно.

— Ты так считаешь? — выдавил он сквозь зубы через несколько секунд.

ТАКОЙ умысел может многое изменить в деле. И если несостоявшегося убийцу с его подельниками защищали как членов клана, то теперь…

В общем, Ефиму Борисовичу вовсе не хотелось увидеть герб и их Семьи перевернутым,

а фамилию — вымаранной из «Бархатной книги».

— Я никак не считаю, — довольно равнодушно пожал плечами Волконский. — Я пытаюсь выяснить.

— Но…

Павел разорвал зрительный контакт и бросил взгляд на часы.

— Пора, — просто сообщил он.

В тот же миг обе створки распахнулись. К ним вышли пара мужчин… ничем от неприметных водителей не отличавшийся.

— Так ты говоришь, что я пожалею? — не дала хоть как-то ответить Салтыкову целительница. — После всего, что я тут пережила?

— Уверяю, — обернулся к ней молодой человек. — И узнаешь ты об этом прямо сейчас!

* * *

— Ты был прав… Как я выгляжу?

Лена крутанулась вокруг своей оси, демонстрируя бесшовный свободный наряд из тонкой синтетической ткани, что, казалось, готов порваться от одного взгляда. Он мало чем отличался от того, что им приходилось носить во время заключения.

— Ты прекрасна, — искренне ответил Павел поморщившись.

Но и интонацию «Тебя ЭТО сейчас волнует⁈» не забыл.

— Я должна утешиться! — надула щечки Кошкина.

— Катерина, — чуть склонил голову Волконский. — Ты тоже прекрасно выглядишь.

Блондиночка с достоинством кивнула.

Тогда клановец перевел взгляд на Салтыкова. Тот даже отступил на шаг назад. Но Совсем уж безумствовать Павел не стал. Просто чуть демонстративно хлопнул по плечу и хмыкнул:

— Молодцом!

«Представитель» практически не обратил внимание на жест, все еще «наслаждаясь» отголосками ощущений, что ему пришлось только что пережить.

— Так… всегда? — чуть хрипло спросил он (неудачно дернулся, когда пришлось глотать довольно крупный зонд).

— Вынуждена признать, — вздохнула целительница, невольно коснувшись левого запястья. — Когда меня сюда доставляли было намного проще… чем когда приглашали.

Голос прозвучал глухо. Такие события… запоминаются.

Павел, разминая шею, кивнул.

Два часа. Их мурыжили сто двадцать минут. Целых семь тысяч двести секунд сплошных проверок, диагностики и бесед с безэмоциональными людьми на тему «А не замышляете ли вы чего, господа хорошие?».

— Так всегда, — разнесся по коридору негромкий голос.

— Ваше Императорское Высочество!

Рефлексы Салтыкова сработали куда раньше головы.

— Твою ж… — выдохнула Лена. — То есть, Твое Императорское Величество!

Кланяться остальные не стали. Да, при свидетелях церемонии соблюдались от и до. Но за стены Багряной палаты не выходит ничто. У здешних властителей есть способы об этом позаботиться.

— Елена, ты неподражаема, — ровно сообщил будущий наследник престола.

Еще несколько месяцев назад они договорились о правилах общения в этих стенах. Менять их из-за «лишнего» свидетеля никто не стал.

— Но почему? — выдохнул Салтыков негромко.

Однако Павел услышал. И догадался, что вопрос Ефима Борисовича был… довольно абстрактен. Тем не менее клановец ответил:

— Потому что девиз этого места звучит так: «Здесь лишь верные люди и подлые предатели. Первые никому ничего не скажут. Вторые — тем более.».

Салтыкову стало очень не по себе. Хотя бы оттого, что с именем именно его Семьи связывают бунт двухсотлетней давности, когда их предки насмерть бились друг против друга за Трон. В кланах такие вещи умели помнить долго. Очень.

— Я понял.

Павел несколько секунд разглядывал «представителя». После чего вновь обернулся к сюзерену.

— Все готово, — спокойно объявил цесаревич. — И я очень надеюсь, что ты не прав.

— Сейчас узнаем, — без особой радости от предстоящего «открытия» заявил молодой человек.

Странная процессия чинно последовала по коридорам вслед за цесаревичем.

Шли долго. По внутренним часам Павла (обычные-то изъяли на входе) не меньше пятнадцати минут, постоянно меняя направление. Однако коридоры были сконструированы столь хитрым образом, что Павел «потерялся» уже на третьем.

Ни звука шагов, ни движения воздуха… Разуму просто не за что было «зацепиться».

«Наверняка Иллюзии!» — решил он и… невольно коснулся браслета-подавителя. Ну кто позволит здесь разгуливать одаренным с «развязанными руками»?

— Сюда, — наконец остановился возле голой серой стены с металлическим отливом.

На первый взгляд она ничем не отличалась от остальных. Однако стоило процессии замереть возле нее, как проявился контур прохода.

— Прошу, — предложил цесаревич, первым делая шаг.

За стеной оказалось небольшое помещение. Мебели в нем было негусто. Лишь стол с пятью стульями с одной стороны, и еще одним напротив. На полированной столешнице виднелось кольцо. Явно для того, чтобы пристегнуть кандалы подозреваемого.

— Ничего не вижу, — сообщил Павел.

Он сюзерену, конечно, доверял. Однако и напомнить не грех. Просто на всякий случай.

— Знаешь, Волконский, — позволил своему лицу изобразить легкую задумчивость цесаревич. — Иногда твоя наглость удивляет даже меня.

Один клановец промолчал. Второй забыл, как дышать. Дамы же… уже почти привыкли.

— Перепроверь, пожалуйста, — попросил Волконский.

Салтыкову вдруг стало очень-очень страшно. Он даже не стеснялся того, что зажмурил глаза. Будто это кого-то могло спасти…

— Хорошо, — прозвучал спокойный ответ.

Константин Долгорукий замер и сосредоточился.

— Все системы работают штатно, — ровно сообщил он через сорок секунд.

— Тогда приступим, — резюмировал Павел.

Цесаревич на миг замер. Скорее от удивления. Например, сейчас он поймал себя на желании резко бросить что-то вроде: «А „спасибо“ сказать не хочешь⁈». Но Долгорукий сдержался, пообещав себе с этими эмоциями разобраться позже.

— Присаживайтесь.

Слева от цесаревича возник молодой человек в темном костюме. Вернее, появился. То есть, буквально проявился из воздуха и, сделав пару шагов, вручил господину ту самую папку из черной кожи, что «подарил» Волконскому Ли Вэйминь.

Ее Константин Дмитриевич протянул опричнику. «Гонец» же вновь сделал три шага к ближайшей стене и… «растаял» дымкой без следа.

Задавать дурацкие вопросы вроде «А как так получилось-то⁈» никто не стал. Это место умело хранить свои секреты.

— Введите! — скомандовал Долгорукий, едва все расселись.

Цесаревич скромненько уселся скраю. Но единственный человек в темном костюме все равно смотрелся «главой стола».

Они подобно «гонцу» возникли из ниоткуда. Трое. Пара «невыразительных» и ссутулившийся молодой человек, уже успевший обрасти за время заключения, и как было известно Павлу, отказывающийся бриться и соблюдать большую часть гигиенических процедур. Выглядел он подавленным. Каким-то потерянным.

— Федор, — негромко выдохнул Салтыков.

А то Павел не знал, что степень родства между этими двумя довольно высока.

Волконский следил за глазами.

Веки несостоявшегося убийцы чуть расширились, когда он узнал двоюродного брата. Даже дыхание на едва заметный миг сбилось… Следующим «узник» разглядел его. На лице проступило узнавание и… все. Парень сдался. Ему многое было уже безразлично. В том числе и какой-то там Волконский.

Однако стоило ему перевести взгляд на Кошкину… Он просто встал. Как вкопанный. «Невыразительные» привычно качнулись к «объекту» и замерли, помня инструкции.

Взгляд Федора Емельяновича застыл. Два пустых тоннеля уставились на целительницу.

Павел невольно считал секунды.

Он прекрасно видел, как вздуваются вены на шее убийцы. Слышал тяжелое «разгоняющее дыхание». Отмечал, как лопаются мелкие капилляры в глазах «объекта».

— МР-Р-Р-РАЗЬ! — бешено взревел «узник», бросаясь вперед.

Одним стремительным прыжком он пролетел половину допросной. Пальцы его скрючились в попытке дотянуться до шеи девушки.

— Ай! — смешно воскликнула Лена и… прикрыла глаза.

— Знаешь, что это значит? — заставил ее вернуться в реальность негромкий голос сюзерена.

Кошкина всхлипнула. Она и сама не думала, что ТАК испугается. Несколько секунд она боролась с собой, после чего медленно подняла дрожащие веки.

Федор Емельянович Салтыков замер. В стазисе. Со стороны казалось, что он просто застыл, распластавшись в мощном прыжке над столом. Но на деле он все еще двигался, просто очень-очень медленно. Настолько, что можно было легко разглядеть каждую черточку искаженного безумием лица, сведенные в бессильной попытке впиться в шею, пальцы, красные от крови глаза.

Она несколько раз моргнула, унимая дрожь.

— Сердце на пределе.

Голос Лены звучал глухо. Но оставалась целителем. Рефлексы взяли верх. Все-таки не зря она столько стажировалась с «классическими» хирургами.

— Вижу фибрилляцию желудочков. Возможна остановка.

С каждым словом голос его крепчал. Хотя в глазах еще плескался страх.

— Это… не мы, — негромко выдохнул Салтыков.

Его родич только что бросился В СТОРОНУ цесаревича с желанием убить.

— Это… не он, — добавил Ефим Борисович.

«Представителя» услышали. Но комментировать, пока никто ничего не стал.

Внимание Долгорукого было приковано к Лене.

— Стазис не снимать, срочно в реанимацию и под сплошное наблюдение.

— Исполнять, — «завизировал» приказ цесаревич.

Конвой действовал слаженно и быстро. Буквально через тридцать секунд появилась медицинская бригада, аккуратно зафиксировавшая обезумевшего Салтыкова, и также «растворившаяся» в стене вместе с «объектом».

— Ты увидел все что хотел? — спокойно спросил цесаревич.

— Кажется, мне придется здесь задержаться, — негромко выдохнул Волконский, уперев напряженный взгляд в папку. — Когда он будет готов к разговору… без провоцирующих факторов?

Долгорукий прислушался к чему-то.

— Час, — спокойно ответил он.

— При допросе должен присутствовать представитель Салтыковых, — дрожащим голосом объявил Ефим Борисович. — Я настаиваю.

Константин Дмитриевич бросил взгляд на опричника. Тот кивнул.

— Не возражаю. Еще пожелания есть?

Павел глянул на Кошкину. Та молчала, обхватив себя за плечи. Парню очень хотелось подойти и обнять целительницу… что он и сделал.

— Перекусить бы, — вздохнул клановец.

Ему было о чем подумать. А это требовало энергии.

Впрочем, Волконский особо не надеялся. Прекрасно помнил, как им с Леной в прошлый раз пожелали найти какой-нибудь хороший ресторан в центре.

Однако в этот раз сюзерен пошел на встречу.

— Вас проводят в комнату отдыха, — объявил он. — И помогут оформить доставку. Я буду через час.

И «исчез».

Павел тяжело вздохнул и, взяв со стола папку, поднялся на встречу «невыразительному» проводнику, «появившемуся» сразу после ухода цесаревича.

На то, чтобы построить план дальнейшей работы у него оставалось не так много времени.