— Это было бы… неправильно, — пробормотал парень. — Люди умирают… каждый день. Из-за каждой вещи… что уходит… приходит что-то другое.

Данталиан подался вперёд, бессильно роняя голову на грудь Нивека. Это зрелище было настолько разрывным, что у меня вырвался ещё один удушливый звук.

Я повернула голову к Мелвиллу, собираясь крикнуть, чтобы он остановился, но Кириан уже всё сделал сам: он намертво приматывал окровавленного и потерявшего сознание Денхолма к креслу за рабочим столом. Закончив, он обернулся и встретился со мной взглядом. Посмотрел с глубоким, искренним сочувствием.

— Я только что вызвал скорую и полицию. Они мчатся сюда со всей дури, — тихо сказал он нам.

Мелвилл же неотрывно смотрел на Нивека. Его глаза были такими же красными, как у Данталиана, но, в отличие от него, слёзы ярости и глухого отчаяния градом катились по его щекам. Он подошёл к нам медленным, неверным шагом, словно это приближение означало окончательное признание того, что Нивек уходит.

— Если ты сдохнешь… ты конченый ублюдок, — голос Мелвилла окончательно сломался, когда он упал на колени рядом с нами.

А затем он сделал вещь, которая окончательно меня добила и заставила зарыдать ещё сильнее: своими разбитыми, кровоточащими костяшками он осторожно погладил Нивека по волосам. Думаю, он просто пытался его утешить, хоть как-то отвлечь от этой адовой муки.

Мучительный смешок сорвался с губ Нивека, прежде чем он судорожно схватил ртом воздух. Несколько секунд он отчаянно боролся за каждый глоток, его грудь ходила короткими, рваными толчками.

Затем всё стихло, и я увидела, как его веки медленно опустились, налившись свинцовой тяжестью.

— Джессамин… — прошептал он. Слова давались ему куда тише и медленнее, чем до этого. — Передайте ей… что я люблю её. И что… я согласен… с её решением. Что бы… она ни задумала… я… с ней.

Мы с Мелвиллом и Данталианом синхронно переглянулись.

— С каким решением, бро? — спросил Мелвилл. — И кончай базарить так, будто Джессамин тебя больше не увидит. Увидит, ещё как. Ты не умираешь, слышишь!

Нивек сумел слабо улыбнуться, и его грудь наконец перестала ходить ходуном в этих странных, невыносимо болезненных толчках. Казалось, дикая мука в одно мгновение отпустила его тело, даруя долгожданную передышку.

Данталиан, который уже проходил через это в своей жизни, в ужасе покачал головой, и его глаза заполнил первобытный террор: — Нет. Нет, нет, нет!

Затишье перед смертью. Эту вспышку покоя умели распознавать лишь единицы.

— Обнимите меня… пожалуйста, — прохрипел Нивек.

Один за другим мы подались вперёд и обняли его так крепко, как только могли, прижимаясь щеками к разным частям его тела. Мы с Мелвиллом легли у него за спиной, Данталиан прижался к его груди, подальше от раны.

Я почувствовала, как его руки обвили нас в ответ — изо всех сил, что у него оставались, пока ещё один слабый приступ кашля не заставил его тело содрогнуться.

— Передайте им… что я люблю их, — чуть слышно прошептал он.

Мелвилл нахмурился: — Передадим, — ответил он, хотя мы понятия не имели, о ком вообще идёт речь.

Нивек выдохнул свой самый последний, едва уловимый шёпот: — Я… вас… люблю.

— И мы тебя, — я оказалась единственной, кто смог ответить ему таким же мягким шёпотом, потому что Мелвилл уже просто захлёбывался слезами, а Данталиан, казалось, физически потерял способность говорить.

Не знаю, сколько прошло времени — наверное, всего пара минут, — но руки Нивека бессильно скользнули по нашим телам и упали вдоль его бёдер. А грудь, которая до этого совершала короткие, быстрые и едва заметные вдохи, окончательно замерла.

Никто из нас так и не нашёл в себе сил подняться и оторваться от его тела. Даже когда вдали завыли первые сирены. Было уже слишком поздно.

ГЛАВА 31

Арья

Похороны всегда были для меня самой невыносимой частью чьей-то смерти.

А самой ублюдской частью похорон был их финал — когда одни возвращались по домам, к своим семьям, к своим привычным будням. В то время как другие оставались там, парализованные дикой болью.

Оставались тупо пялиться на то, что уцелело от человека, — на гранитную плиту. И судорожно соображать, как им, блядь, жить дальше с этого самого момента.

Я огляделась, чувствуя, как грудную клетку сжимает тисками.

Рутенис, Эразм, Химена и Диомед держались чуть поодаль — словно из уважения к тем, кто был ближе всех к Нивеку в этой юдоли скорби. Но на их лицах читалось искреннее, глубокое страдание, ведь Нивек был не просто парнем, у которого вся жизнь оставалась впереди, — он был потрясающим человеком.

И чтобы осознавать это, вовсе не обязательно было числиться в его лучших друзьях.

Нежа и Кириан застыли ещё дальше, в стороне, с одинаково виноватыми минами и повлажневшими глазами.

Хани как могла сжимала в объятиях плечи Мелвилла, которого сотрясали рыдания, и они даже не думали утихать. Оба неотрывно смотрели на те несколько слов, что были выбиты на граните и вмещали в себя абсолютно всю человеческую жизнь.

Имя, дата рождения и дата смерти. Больше ни хрена.

Джессамин стояла прямо перед ними, непрерывно утирая нос измятым платком. Её глаза опухли и покраснели, губы высохли и потрескались. Свободной ладонью она то и дело поглаживала живот, скрытый под тяжёлым оверсайз-свитером.

Новость о том, что она беременна, стала очередным ударом под дых. Хотя, признаться, это не стало для меня сюрпризом: в прошлые недели я уже кое-что смекала, но в глубине души до последнего надеялась, что ошиблась.

Потому что выносить ребёнка — это уже адский труд. А растить его в одиночку, без отца — мука, через которую ни одна мать не должна проходить.

Я перевела взгляд на Данталиана, замершего чуть в отдалении от остальных, и у меня болезненно сжалось сердце. Его блестящие глаза намертво приросли к надгробию, а кулаки вдоль туловища были сжаты с такой силой, словно внутри него ярость и глухая тоска вели смертный бой за право сожрать его целиком.

Я подошла со спины, обвила руками его мускулистое тело и прижалась щекой к лопаткам. Почувствовала, как он немного обмяк в моих руках, издав тяжёлый вздох, в котором слышалось куда больше капитуляции перед судьбой, чем покоя.

— Мне так жаль, — прошептала я с горечью, чувствуя, как слёзы снова начинают нещадно щипать глаза. Словно до этого момента я не выплакала их до полного изнеможения.

Он рассеянно кивнул, продолжая стеклянным взглядом буравить плиту: — Как думаешь, Рай — хорошее место?

От этого вопроса моё сердце сжалось ещё на пару размеров.

— Думаю, там тихо. Полно света, животных и цветов, — ответила я. — И я уверена, что там есть абсолютно всё, что мы искренне любили, пока были живы.

Он судорожно поджал губы, его лицо исказилось от муки: — Я ведь больше никогда его не увижу, выдупляешь? Когда мы говорили в последний раз, когда смеялись вместе… я даже не знал, что этот раз — последний.

— А разве что-то изменилось бы, знай ты об этом заранее?

— Думаю, я бы выложил ему всё, кем он был для меня. Обнял бы крепче и сказал, что совершенно не обязательно иметь кровное родство, чтобы считать кого-то своей семьёй, — проговорил он полностью раздавленным голосом. — И что он уже давно стал частью моей.

— Знаю, любимый. Знаю, — прошептала я, позволяя слезе свободно катиться по щеке.

Я кожей осязала его боль. Видеть его сломленным было для меня чистой пыткой.

— Я не могу смириться с тем, что больше никогда его не увижу. Что в один прекрасный день я просто забуду, как звучал его голос, и сотру из памяти черты его лица. — Звук, чертовски похожий на надрывный всхлип, вырвался из его глотки. — Что он больше не переступит порог, не окликнет меня, а я не смогу позвать его в ответ. Что когда я скажу «подснежник», никто вокруг даже не обернётся.

Я прижалась губами к его плечу, нежно целуя сквозь ткань, пока слёзы, заливавшие мне лицо, впитывались в его свитер.

— Наступят праздники, и его место за столом будет пустовать, а Рождество перестанет быть прежним. Я буду смотреть на тех, кого люблю, под бой курантов в Новый год и судорожно искать его глазами в толпе, но его там не окажется. Я знаю это, Арья… потому что я уже проходил через этот ад.

Я снова легко чмокнула его в плечо, мои губы дрожали от подступивших чувств. Ведь это было чистой правдой, он уже переживал подобные трагедии: сначала с Агапом, затем со мной, а теперь — с Нивеком.

Я посмотрела на надгробие с сердцем более тяжёлым, чем когда-либо в жизни.

Серость гранита резко контрастировала с идеально ухоженным зелёным газоном сада, а рассаженные по кругу яркие цветы словно изолировали могилу от всего остального мира, придавая этому скорбному месту почти уютный вид.

Джессамин нашла его записку между страниц книги, которую он ей подарил, — это было самое близкое к завещанию, что Нивек вообще мог после себя оставить. Там было написано о многом: кое-что Мелвилл зачитал вслух, а кое-что Данталиан наотрез отказался читать, потому что у него банально не было сил. Возможно, когда-нибудь он созреет. И я буду рядом.

В этом письме Нивек рассуждал о будущем, которое казалось ему бесконечно далёким, и о том перманентном страхе, который он носил в себе, тщательно скрывая, чтобы никого не накручивать. И о том, чего бы ему хотелось в случае своей смерти.

Он просил похоронить его в саду «Геенны», потому что не чувствовал своей привязанности ни к одному другому месту на этой земле. Он не хотел, чтобы его наряжали в костюм и галстук для финального прощания, потому что в Раю планировал устроиться с комфортом. Он не хотел, чтобы кто-то из нас поминал его слезами — просил вспоминать лишь те улыбки, которые он неизменно вызывал на наших лицах. И, главное, он умолял Джессамин поступить с ребёнком, которого она носит под сердцем, так, как посчитает нужным она сама. Он хотел лишь одного — чтобы она была счастлива.

— Ребят, — окликнул нас Рутенис, подходя ближе с мобильным в руке. — Только что прочитал новости в газетах. Обвинение запросило для Денхолма пожизненное за убийство, насилие и жестокое обращение с несовершеннолетними.

Мелвилл грубо вытер слёзы рукавом: — Нивек умудрился натянуть этого гондона даже с того света.

— Рад, что этот ублюдок получит по заслугам. — Эразм брезгливо сморщил нос.

— Значит… мы свободны, — выдохнула Нежа.

— Мы свободны, — повторил Мелвилл, уставившись стеклянным взглядом в небо. — Но какой, блядь, ценой?

— Если это вообще что-то значит — мы рядом. — Рутенис неловко переступил с ноги на腳, явно смущаясь своего порыва.

Диомед подтвердил его слова робкой улыбкой: — Если что-то понадобится, вы всегда можете на нас рассчитывать.

Данталиан не отрывал взгляда от плиты: — Мы семья, а семьи друг друга не бросают. Он бы этого не одобрил.

Казалось, он наконец очнулся от того удушающего оцепенения, в которое впал. Развернулся и крепко обнял меня, собственнически вжимая в своё тело. Затем запечатлел нежный поцелуй на моих волосах, после чего сделал глубокий, затяжной вдох, впитывая мой аромат.

Джессамин отвернулась от могилы и в упор посмотрела на нас: — Я его оставлю.

Хани нахмурилась: — Оставишь… что?

— Ребёнка, — ответила та. — Я хочу его оставить.

Гроза, разразившаяся сразу после похорон, застала нас врасплох. Данталиан наотрез отказался уходить от могилы, поэтому, пока остальные спасались бегством, я пулей метнулась в здание приюта, чтобы раздобыть хоть что-то, чем можно укрыть его от этого непрекращающегося ливня.

Нам ещё предстояло освободить комнаты и подготовиться к переезду, хотя юридически наши липовые документы уже благополучно испарились из архивов — спасибо оперативному вмешательству Рутениса и обычной зажигалки. Мы официально вернули свои настоящие личности. «Оригинальные», если можно так выразиться.

Перед лицом закона я снова стала Арьей Бурас, родившейся 7 октября 2000 года. А Дан вернулся к имени Данталиана Золотаса, родившегося 15 марта 1998 года.

Слабая улыбка тронула мои губы при мысли о том, сколько лет нам было на самом деле, сколько эпох утекло с момента нашего рождения и сколько ещё нам предстоит пройти рука об руку, прежде чем этот смертный мир окончательно канет в небытие.

Я зашла в комнату Данталиана и рванула створки шкафа — его вещи были аккуратно отделены от вещей Нивека. Постаравшись проигнорировать резкую судорогу в груди, я схватила первую попавшуюся толстовку и с грохотом захлопнула шкаф.

Развернувшись, я зацепилась взглядом за блокнот, сиротливо лежавший на покрывале кровати Данталиана. Из любопытства наклонив голову, я подошла ближе.

Присела на край, принявшись бегло перелистывать страницы, чтобы понять, что это вообще такое, и в полном ступоре осознала: это были не учебные конспекты и не хаотичные мысли.

На этих страницах, исписанных его размашистым, корявым, но удивительно аккуратным почерком, была зафиксирована наша история. Расписанная от А до Я, без утайки единой детали — от того самого вечера в ресторане Тихуаны до сегодняшнего дня.

Необъяснимый всплеск эмоций накрыл меня с головой, пока я читала его версию событий — ту самую историю, которую я прожила лично, но видела под совершенно иным углом.

И, чёрт возьми, он расписал всё настолько нереально, что слёзы сами собой хлынули по щекам, и я никак не могла их остановить. Его слог был прямым, резким, по-мужски сухим, но при этом настолько поэтичным и живым, что внутри всё переворачивалось.

Я просто не имела права оставаться единственным зрителем этого шедевра. Это было бы тупо преступлением.

Поэтому я поднялась, спрятала блокнот на самое дно своей сумки и только после этого поспешила к нему наружу. Я нашла его всё на том же месте — он стоял на коленях перед надгробием, полностью промокший под ледяным ливнем.

Все следующие вечера, пока он спал, я планомерно переносила содержимое этого блокнота в цифровой формат.