— Он их изучал. Но зачем? — спросила я скорее саму себя, чем их.

Химена обеспокоенно взглянула на сестру: — Что-то ещё было?

— Да, доска с листами, где он выстраивал связи между цифрами, графиками и фотками людей. И это всегда были одни и те же четверо.

— Мелвилл, Нивек, Амайя и Дамиан? — переспросила я, и она снова кивнула.

— Да я ни хрена не понимаю! — Химена нервно зажестикулировала. — На кой чёрт ему всё это? Например, эти снимки с синяками и порезами — на коя они ему сдались? Это просто ради извращённого удовольствия?

— Не думаю, — ответила Нежа.

И тут меня осенило. — Фотки нужны были ему, чтобы контролировать скорость регенерации кожи, — прошептала я в полном шоке.

— Чтобы вычислить, люди они или гибриды, — подхватила Химена, в ужасе прижимая ладонь к губам.

Кое-что, однако, не сходилось. — Но как ты сама поняла, что Кириану нельзя верить? — спросила я Нежу.

Нежа покашляла, словно ей было… неловко: — Я по уши втюрилась в него давным-давно.

— Расслабься, влюбляться в пиздаболов — это у нас семейное. — Химена бросила на меня быстрый взгляд и рассмеялась, а у меня внутри разлилось тепло. Семейное. Да, пожалуй, это было самое правильное слово, чтобы описать то, кем мы были: катастрофической, но чертовски сплочённой семьей.

— Как я уже сказала, он всегда был моим единственным другом, — продолжила Нежа. — Кириан никогда не искал компании, он одиночка, поэтому мы не так уж часто зависали вместе. Но в один прекрасный день он резко изменился, став полной противоположностью себя прежнего: ходил за мной хвостом, буквально преследовал повсюду, а я, как последняя дура, была этому только рада. Думала, он догнал, что делить одиночество со мной куда лучше, чем вечно киснуть одному. Но всё было совсем не так красиво, как я себе малевала. Месяца через два я застукала его за разговором с Денхолмом прямо здесь, на этом самом месте. Он докладывал ему о каждом моем шаге, о каждом действии, а потом ляпнул, что «держит под контролем» проявление моей силы. Сначала я ни хрена не поняла, но со временем до меня допёрло: я подозрительно часто получала травмы, когда была с ним — вроде как по нелепой случайности, которая на поверку оказывалась ни разу не случайной. То споткнусь, то порежусь бумагой, то мы часами торчим под ливнем, то он швырнет в меня чем-нибудь, а потом извиняется, мол, не хотел сделать больно. Я поняла, что он тестировал меня, точно так же, как Денхолм в то же самое время тестировал остальных.

— Боже мой, какое ублюдство, — пробормотала я, потрясённая.

— Руки чешутся ему вмазать, — отрезала Химена.

Карие глаза Нежи потемнели: — Я поклялась себе, что больше никогда в жизни ему не поверю. И что однажды устрою ему весёлую жизнь. Но мне не хотелось, чтобы он пронюхал, что я всё знаю, поэтому я просто сделала вид, будто втрескалась в другого парня, чтобы технично слиться.

Странный холодок пробежал по моей спине, а в следующую секунду шею и всё тело обдало знакомым жаром. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как увидела, — так было всегда, даже теперь, когда наш брак остался в прошлом.

— Данталиан здесь. Всё, закрыли тему, не хочу его накручивать, — едва слышно шепнула я, и девчонки синхронно кивнули.

— Простите, что прерываю ваш консилиум, прекрасные дамы. — До нас донёсся весёлый голос Данталиана, и в то же мгновение его мощные руки обвили мою талию. — Мне позволено вернуть себе мою невесту?

Химена улыбнулась, её карие глаза снова заблестели, растеряв ту тревогу, что совсем недавно омрачала их лица, точь-в-точь как у сестры. — Только потому, что скоро ужин, а голод побеждает всё.

— Забирай, конечно, возвращай в собственность. Не думаю, что она против. — Нежа посмотрела на нас с улыбкой.

Данталиан порочно подмигнул обеим, а затем перехватил мою руку, вынуждая следовать за ним и не дав даже попрощаться с девчонками. Переступив порог приюта, он резко свернул в первую же попавшуюся пустую комнату и запер дверь на засов. Мягко толкнул меня назад, прижимая к стене и аккуратно огибая тренажёры — мы оказались в спортзале, — а затем упёрся ладонями по обе стороны от моей головы, нависая надо мной.

Он обрушился на мои губы с диким, яростным голодом, сразу же впиваясь в мой язык, который я с огромным удовольствием отдала в его распоряжение. У меня вырвался короткий вздох — одновременно от неожиданности и от экстаза, что сделало его ещё более ненасытным.

— Не издавай таких звуков, когда мы в этом грёбаном институте, — выговорил он, совершенно теряя голову.

— Почему? — выдохнула я между поцелуями.

— Потому что иначе мне до безумия хочется заставить тебя издавать эти же звуки на полную громкость. А нам нельзя.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, глядя на его откровенно фрустрированную мину: — Ну, лично я бы не стала жаловаться.

— Арья, если ты продолжишь меня так изводить, ты сорвёшь с меня последние крохи контроля, — прорычал он, пока его ладони уже вовсю принялись блуждать по моему телу.

— Возможно, именно этого я и добиваюсь, — прошептала я ему на самое ухо.

Он обхватил пальцами мой подбородок: — Ты так и не поняла, насколько опасно меня провоцировать, флечасо?

Флечасо. Старое прозвище вернулось.

— Докажи мне, — ответила я.

— Обратного пути не будет, учти, — напомнил он, едва касаясь моих губ. — Даже если нас услышит весь институт, я не остановлюсь.

Моя улыбка скользнула по его губам: — А кто вообще говорил об обратном пути?

ГЛАВА 27

Арья

Настоящая любовь — она не для слабых, теперь я это чётко уяснила: чтобы любить, нужно мужество.

Порой любовь бывает уродливой, болезненной и пугающей. И никто не решается говорить об этом вслух, потому что обществу удобнее нормализовать идеальную любовь, приторную, в сердечках и бантиках — ту, что крутят по телеку или в соцсетях.

Но любовь — это не картина, которую можно один раз написать, и она останется там, неизменная, на веки вечные. Она переменчива, сложна, непостижима, мучительна, она бывает разной.

Она может делать безумные круги и возвращаться, а может просто зайти за угол и исчезнуть навсегда.

Она может стать лучшим, что было в твоей жизни, или самым худшим кошмаром.

И уж кому, как не мне, за последние годы довелось узнать, сколько историй заканчиваются хэппи-эндом, а сколько — полным крахом. Включая истории тех, кого я знала, тех, кого я искренне любила.

Любовь способна преодолеть хоть тысячу дверных запоров, взломать самый надёжный замок, чтобы перевернуть жизнь кверху дном. Она берёт твоё сердце в ладони, сжимает его, играет с ним и заставляет истекать кровью — но лишь для того, чтобы получить шанс исцелить его от всех остальных порезов, что были нанесены тебе в тишине и втихаря.

В настоящую любовь я никогда не верила. В людей, собственно, тоже.

Пока в моей жизни не появился Данталиан Золотас.

— Ну так что, тебе понравилась моя задумка? — Его голос выдернул меня из размышлений.

Я посмотрела на мягкий плед, на котором мы сидели под деревом в саду, на расстеленную на траве скатерть перед нами и на букет белых роз — его подарок. Цветы лежали рядом с едой, которую он тщательно приготовил по такому случаю. В тот день тучи наконец уступили место солнцу, приятно согревавшему кожу.

— Очень, я обожаю пикники. — Я улыбнулась ему. — А почему ты выбрал именно белые розы?

— Потому что ты напоминаешь мне розу: красную — когда сгораешь от желания, и белую — когда остаёшься просто собой, позволяя своей чистоте проступать наружу. — Он нежно провёл пальцами по моей щеке. — Для меня любовь имеет твою форму.

Я подалась вперёд, чтобы поцеловать его, и когда наши губы слились, из его горла вырвался низкий, довольный рокот. Я поняла, что зашла в этом поцелуе слишком далеко, когда прохладный ветер мазнул по коже, заставив меня вздрогнуть, а секунду спустя внезапный раскат грома заставил нас обоих подскочить на месте.

Я отстранилась и вскинула голову к небу — солнце уже успели сожрать набежавшие чёрные тучи.

Затем я снова перевела взгляд на Данталиана, который виновато улыбался: — Прости, мой косяк.

— Ты до сих пор не научился контролировать свои силы? — Я покачала головой, сорвавшись на весёлый смешок.

Над нашими головами тучи тут же разошлись, освобождая солнце, которое вновь принялось ласкать нас теплом.

— Вообще-то, до недавнего времени я считал, что научился справляться с ними довольно сносно. Но потом вернулась ты, и я понял, что ни хрена подобного: я ведь никогда прежде не бывал в таком стрессе или посреди такого урагана диких эмоций… как это происходит рядом с тобой.

Я проигнорировала внезапный жар на щеках. — Знаешь, в конечном счёте я действительно рада, что они у тебя.

— Что? — Он нахмурился.

— Мои силы, — ответила я. — Я не могу представить никого другого, кто сберёг бы их лучше, чем ты.

Выражение его лица стало почти виноватым: — Тебе правда их не хватает?

— Мне не хватает не сил, мне не хватает… мамы, — искренне прошептала я. Заметив его вопросительный взгляд, я продолжила: — Мои силы были последним, что от неё оставалось, не считая воспоминаний. С ними я чувствовала связь с мамой наперекор времени и смерти. А теперь мне кажется, будто я её больше не слышу, пусть это всё и сидит только у меня в голове.

— Мне жаль, любимая. Сильнее, чем ты думаешь, — отозвался он, успокаивающе поглаживая мою спину.

— Я не жалею о том, что совершила в тот день. Я бы повторила всё с самого начала ещё хоть тысячу раз. Но я до сих пор ловлю себя на чувстве… — Я замялась, подыскивая правильное слово, а затем выбрала самое точное: — На чувстве вины при мысли, что каждый из вас потерял что-то, некоторые — куда больше остальных, и всё из-за меня.

Он уставился на меня в полном шоке, словно эта мысль его глубоко возмутила: — Чувстве вины за что, конкретно? Арья, ты нас спасла. Ты сделала всё, что было в твоих силах, чтобы подарить нам лучшее будущее, и именно его мы и получили, пусть нам и потребовалась куча времени, чтобы это догнать. Возможно, у нас нет всего, о чём мы всегда мечтали, но у нас всё ещё есть то, что мы любим. И мы живы.

— Я знаю, в глубине души я это прекрасно понимаю. Просто принять это чертовски трудно, — пробормотала я.

— Это был фатум, нет?

— Что? — не поняла я.

— Это ведь была судьба, что всё сложилось именно так? Не было никакого другого пути, при котором мы все остались бы в живых, верно?

— Нет, другого пути не было. Всё должно было случиться именно так, — согласилась я.

— Тогда нет ни единого призрака прошлого, который должен тебя преследовать, Арья. Всё вышло так, как должно было, и, откровенно говоря, здесь и сейчас я бы не изменил ни единой детали из того, что произошло. — Он посмотрел на меня с бесконечной нежностью. — Потому что это привело нас туда, где мы сейчас: снова вместе, бессмертные и исцелённые. Готовые провести вечность вдвоём. Это был фатум.

Фатум. Это слово напомнило мне, что я до сих пор скрываю от него кое-что колоссально важное.

— Мне нужно… — Я замялась, сморщив носик. — Мне нужно сказать тебе одну вещь.

Он одарил меня подозрительным взглядом: — Какую ещё вещь?

— Ну, вообще-то я удивлена, что ты до сих пор меня об этом не спросил. Как ты знаешь, каждый из двенадцати олимпийцев отвечает за что-то конкретное: Посейдон — за море, Афродита — за любовь, Ананке — за судьбу. — Я говорила тихо и неуверенно, отчаянно пытаясь сделать так, чтобы он не слетел с катушек.

Он резко закрыл глаза, желваки на его челюсти натянулись: — Ради любви Люцифера и всех демонов, я очень надеюсь, что ты не стала богиней секса. Потому что я не готов делить тебя ни с кем, а уж тем более позволить кому-то пользоваться твоими услугами.

— Я не богиня секса, Дан! — Я взорвалась громогласным хохотом.

— Слава богу. Иначе я бы разнёс к хренам ещё и Олимп.

— Ты можешь побыть серьёзным?

— Ладно, ладно. И какая же у тебя… сфера? — Он озадаченно вскинул в бровь.

Я робко улыбнулась: — Я богиня фатума, — прошептала я.

Его глаза округлились, и мне показалось, что он, если такое вообще возможно, ощутимо побледнел. Он приоткрыл рот в немом шоке: — Что это значит?

— Что мы с Ананке — две стороны одной медали. Она заправляет судьбой, которая находится в руках самих людей и их выбора, в то время как я отвечаю за фатум — за то, что невозможно изменить простым человеческим желанием. Конкретно — за узы предначертанных душ, за фатум-связи. Существуют древние легенды о женщине, способной ткать нити, соединяющие родственные души, но люди исковеркали первоначальный смысл её роли, моей роли, чтобы сделать её менее горько-сладкой.

— И как же? В чём твоя задача?

— Я вижу нить, которая связывает души, обречённые быть вместе, и я единственная, в чьих силах её разорвать — в совершенно исключительных случаях. Например, когда так будет лучше для обоих, когда Ананке доказывает мне, что их будущее без этих уз окажется таким же светлым, а не полным вечных мук. В противном случае мне запрещено вмешиваться.

Он замер, лихорадочно соображая, и уставился на меня своими янтарными глазами: — Погоди секунду. То есть у тебя была возможность разорвать нашу нить?

Я виновато кивнула.

— Тогда почему ты этого не сделала? Почему не разделила нас, если ты так отчаянно меня ненавидела, а сама мысль о том, чтобы быть со мной, вызывала у тебя такое отвращение?

Я пожала плечами и опустила взгляд: — Потому что в глубине души я этого не хотела. Но главным образом потому, что Зевс покарал бы меня за самоуправство. Ананке уже заглядывала в наши альтернативные варианты будущего, и в каждом из них мы вечность страдали вдали друг от друга, пока окончательно не сходили с ума…

— Ты уже разрывала чью-то нить, Арья? — Он уставился на меня — в его взгляде смешались любопытство и чистый страх.

Я почувствовала резкий укол в груди: — Чаще, чем мне бы хотелось. Далеко не всегда быть предназначенными друг другу означает остаться вместе, даже если ты любишь. Иногда лучшее, что можно сделать для обоих, — это отпустить.