— Знаешь, мне кажется, большинство людей думают о себе точно так же. Мало кто по-настоящему осознаёт свою важность, и обычно те, кто реально чего-то стоит, даже не догадываются об этом.

Он подошёл ближе и прислонился к раковине, скрестив руки на груди. — И всё же вряд ли все поголовно чувствуют себя так, словно их время на исходе.

Я замерла, слегка повернув голову, чтобы посмотреть на него. — Ты о чём?

— Да хрен знает, странное ощущение, — пояснил он. — Словно вечная тревога, смешанная с каким-то жутким спокойствием. Она заставляет меня слишком сильно париться из-за уходящего времени и почти не замечать то, что со мной происходит… будто я точно знаю, что всё вот-вот закончится.

— Что именно «закончится»? — обеспокоенно спросила я.

— Моя жизнь, — просто ответил он.

Я отвела взгляд. Это чувство было мне слишком знакомо. Я испытывала его изо дня в день на протяжении нескольких недель, когда Адар четыре года назад раскрыл мне новый план и перевернул мою жизнь кверху дном. Всё разом потеряло смысл, стоило мне узнать, что я должна умереть.

Я знала, что со многими смертными происходит то же самое: они физически ощущали, как приближается ледяное дыхание смерти, словно внутренние часы отсчитывали последние мгновения. Некоторые вещи оставались необъяснимыми даже для богов, но они случались и заставляли содрогнуться.

— Если бы тебе и правда осталось совсем мало времени, как бы ты его провёл? — полюбопытствовала я.

Он вскинул в бровь: — Ты часто такое у людей спрашиваешь? Жутковато звучит.

Я запрокинула голову и рассмеялась: — Только у тех, кого я уважаю. Ответ на этот вопрос до хрена говорит о человеке.

Он задумался, а я тем временем закончила приводить кухню в порядок.

Когда таймер на духовке зазвенел, я натянула прихватки, достала форму и водрузила её на стол. Сладкий аромат пирога мгновенно разнёсся по комнате, заставив желудок Нивека издать голодный урчание.

— О, теперь у меня есть ответ! — Он шагнул к столу. — Я бы провёл его, лопая морковные пироги, целуя Джессамин и… занимаясь вещами, о которых тебе лучше не знать.

Я снова расхохоталась, швырнув в него кухонным полотенцем: — Нивек!

Он невозмутимо посмотрел на меня из-под ресниц: — Как будто ты сама не делала бы то же самое с Даном.

— Я воспользуюсь правом не отвечать на этот вопрос.

Когда пирог немного остыл, я отрезала два щедрых куска и протянула один ему. Сама тут же вонзила зубы в свой, наслаждаясь нежным вкусом. Вопреки моим опасениям, он получился на редкость пышным.

Нивек промычал от удовольствия, пальцами собирая крошки у рта, чтобы не пропало ни кусочка. — Боже, это нереально вкусно! Я бы и цента на это не поставил.

— Могли бы открыть свою кондитерскую, — пошутила я.

— А что, неплохая мысль!

Дверь кухни внезапно распахнулась, и к нам решительным шагом направилась Джессамин с крайне любопытным видом. Следом за ней шёл Данталиан — руки в карманах синих форменных брюк, на губах играет насмешливая улыбка.

— Печёте пироги и нас не зовёте? Я вообще-то могу и обидеться! — Джессамин картинно прижала руку к груди.

Данталиан прислонился к столу прямо рядом со мной. Затем перевёл на меня взгляд. — Я удивлён, что Арья с её «кулинарными талантами» вообще решила подойти к плите.

— С моими «кулинарными талантами»? — переспросила я, испепеляя его взглядом. — Сначала сожри это, а потом поговорим.

Я отрезала ещё два куска и вручила обоим, после чего скрестила руки на груди в ожидании вердикта. Но мои глаза были прикованы не к Джессамин, а к Данталиану. Он откусил пирог как-то необъяснимо сексуально, а затем, прожёвывая, слизал крошки с губ. Как бы он ни пытался скрыть восторг, его зрачки расширились, и он почти неосознанно кивнул.

— Блин, это, наверное, самый вкусный морковный пирог, что я ела в жизни, — простонала Джессамин, точь-в-точь как Нивек, и в мгновение ока смела свою порцию.

Удовлетворённая, я повернулась к Данталиану: — Ну и? — поторопила я его.

— «Ну и»… — Соблазнительная улыбка тронула его губы. — Это не самый лучший пирог из тех, что я ел, но действительно весьма недурно.

— Да ладно тебе! Ты безбожно врёшь, — вставил Нивек.

— Пошёл в задницу. — Я показала Данталиану средний палец, вызвав у него смех.

Джессамин подошла к Нивеку, и они принялись о чём-то болтать, утягивая ещё один кусок. Данталиан же придвинулся ко мне, продолжая улыбаться как законченный засранец. Впрочем, засранец, которого я любила до безумия.

Он обвил меня своими мускулистыми руками и зарылся лицом в мои волосы. — Ладно, я соврал: это самый вкусный пирог, что я ел в жизни, — признался он мне на ухо.

— Врать у тебя знатно получается, — подколола я его, вскинув бровь. Ладно, пожалуй, шутка вышла злой.

Он, однако, лишь усмехнулся: — Только когда дело касается тебя. Ну… а это прозвучало ещё злее.

Прокрутив всё это в голове и полночи проворочавшись без сна, на следующий день я решила, что пора просить помощи у того, кто способен понять меня лучше всех. На контрасте со всей той нежностью, что мы проживали в столовой с Данталианом, мои мысли снова вернулись к Эразму и его страданиям. Мне отчаянно нужно было знать, что у него всё будет хорошо, что он снова станет счастливым.

Поэтому я призвала Ананке. Сейчас она стояла передо мной, излучая мягкое божественное сияние. Её волосы были ярче солнца, согревавшего мне кожу, а большие глаза — усталые, но неизменно добрые. Её божественная проекция казалась почти осязаемой.

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь об этом меня, Арья. — Белое платье Ананке всколыхнулось от её движения.

— Потому что ты — богиня судьбы. Кому, как не тебе, знать?

Она недовольно посмотрела на меня: — Я управляю судьбой людей, а не их выбором. Согласна ты с этим или нет, но всё, что произойдёт в жизни Эразма, — это его выбор. И выбор останется за ним, даже если он решит отпустить Диомеда, раз его присутствие больше не приносит ему прежнего счастья.

— Я боюсь, что он сделает неверный шаг и погубит себя окончательно, — прошептала я.

— Мне кажется, он уже погубил себя, Арья. И сейчас он, напротив, пытается себя найти.

— Я… я никогда не думала об этом с такой стороны.

Она скрестила руки на груди. — Помнишь, ведь ты сама сделала то же самое, верно? Мне нужно напоминать, что тебе пришлось потерять абсолютно всё, даже саму себя, прежде чем ты нашла верный путь?

Я не ответила, но скопировала её позу.

— Зевс дал тебе это поручение, потому что знает: ты единственная, кто способен довести его до конца. Он создал для тебя место на Олимпе и дал тебе нечто взамен, когда ты лишилась всего. Ты знаешь родственную душу каждого человека, видишь нить, связывающую одну душу с другой, и ты также единственная, кто обладает властью перерезать её… если сочтёшь это решение правильным. Но ты не можешь вмешиваться в выбор людей, ты можешь лишь действовать на основании того, что выбирают они сами. Если Эразм решит отпустить его, ты поможешь ему и перережешь их нить. В противном случае ты не имеешь права вмешиваться.

— А если отпустить его — это неверный выбор для него?

— Только ты можешь это узнать. Моё видение ограничено лишь тем, что я могу разглядеть в будущем человека, но не тем, что он будет чувствовать. Ты же — можешь.

Смиренно вздохнув, я закрыла глаза.

Я сосредоточилась на Эразме, пытаясь нащупать нужный зацеп, чтобы перенестись в его будущее. Я ничего не увидела, потому что, как и Ананке, была ограничена, но сумела почувствовать множество разных вещей.

Эмоции обрушивались на меня одна за другой. Боль, тоска, одиночество. Затем, внезапно — радость, умиротворение, веселье и все виды положительных чувств, какие только можно испытать.

Теперь я была уверена: так или иначе, рано или поздно Эразм обретёт покой. Каким бы ни был его выбор, он окажется правильным.

— По слёзам, что катятся по твоим щекам, я вижу, что ты нашла то, что искала. Тебе легче? — нежный голос Ананке вернул меня к реальности.

Я кивнула, не проронив больше ни слова. Всё, что я почувствовала, я оставила при себе. — Ананке, богиня судьбы, я удаляюсь, чтобы посвятить себя своему долгу.

— Помни, дорогая моя, что наша роль непроста и никогда простой не будет. Даже если сейчас больно, однажды ты привыкнешь и поймёшь, что боль всегда предшествует будущей радости. Всегда.

Я была не готова снова смотреть ей в лицо, поэтому лишь ещё раз кивнула.

Она исчезла, словно её и не было прямо здесь, передо мной, а я взяла пару мгновений, чтобы прийти в себя. Стук сердца постепенно вернулся в норму.

Я быстро дошла до главного коридора, абсолютно пустого, так как все были на завтраке.

Проходя мимо спортзала, я резко замерла, услышав доносившиеся оттуда кряхтение от тяжелой работы и грохот тренажёров. Кто вообще настолько безумен, чтобы пахать в такое время, променяв завтрак на тренировку, тем более в единственный свободный день на неделе?

Ноги сами понесли меня внутрь. Я нахмурилась при виде спины, которая со временем стала куда массивнее и рельефнее, и знакомых каштановых волос, вьющихся и мокрых от пота.

— Мед?

С глухим стуком он опустил вес, спружинив на ногах, и обернулся. Улыбка, с которой он меня встретил, казалась фальшивой. — Доброе утро. Ты тоже без завтрака, Арья?

— Я променяла завтрак на рабочую встречу. Кажется, он понял мой намёк и кивнул. — Всё хорошо? Ну… в обычной жизни.

— Я… ни рыба ни мясо.

— Позволишь мне кое-что сказать тебе? — спросила я его.

Он нехотя кивнул, уже ожидая услышать то, что причинит боль. Шагнул к скамье позади себя, перехватил полотенце и принялся промакивать вспотевший лоб и шею.

— Иногда цепляться за канат больнее, чем отпустить его. Упав, ты можешь обнаружить пейзаж, который никогда бы не увидел, оставаясь на самой вершине и судорожно сжимая то, что заставляет тебя замереть, застыть в моменте боли, способной длиться бесконечно. — Я смотрела на него, надеясь, что не раздражаю его своими речами. — Любовь начинается, а иногда, к сожалению, заканчивается. У кого-то начинается новая, а кто-то открывает для себя более прочную и куда более необходимую — любовь к самому себе.

— Ты хочешь сказать, что я должен сдаться, Арья? Что я должен перестать бороться за единственного человека, который спас мне жизнь, когда я думал, что никому больше до меня нет дела? — Его голос надломился от подступивших чувств. — Да мне даже вслух это говорить кажется дикостью.

— Нельзя вечно бороться за двоих, Диомед.

Мои слова, похоже, ранили его в самое сердце. — Думаешь… думаешь, он готовится меня отпустить?

— Думаю, он готовится к будущему, где сможет быть спокойным и счастливым, пусть даже сейчас это причиняет боль. Я не знаю, каким будет его выбор, но мне хотелось бы, чтобы ты был готов его принять.

— Значит, я остался единственным, кто любит, — прошептал он.

— Нет, Мед. Любовь не заканчивается, заканчиваются отношения. А потом, потихоньку, любовь угасает и уступает место покою, который ты не смог бы отыскать никаким другим путём. Так уж устроено, так иногда должно быть.

— Что мне делать? — отчаянно спросил он.

— Живи, — ответила я. — Любовь — это ещё не всё, есть много чего другого. Есть семья, есть друзья, увлечения; есть солнце, море, снег, смена времён года, путешествия и книги. В мире столько всего, чем можно заняться… и ничто из этого не обязательно делать под ручку со спутником жизни.

Всхлип вырвался из его груди. Я не смогла сдержаться: подошла и крепко обняла его, стараясь утешить как можно лучше.

Пока он плакал мне в плечо, я опустила взгляд на его мизинец и увидела обвитую вокруг него нить. Проследила за ней глазами до самой двери спортзала, выходившей в коридор. Другой её конец тянулся к Эразму.

— Я люблю тебя, Арья, — прошептал он, глубоко вздохнув.

Я робко улыбнулась: — И я тебя люблю, Мед.

А затем оставила его в спортзале, наедине с болью, которую способен по-настоящему понять лишь тот, кто сам через неё прошёл.

Когда Данталиан несколько часов спустя разыскал меня в библиотеке и выволок на улицу без лишних объяснений, я меньше всего ожидала увидеть у ворот института такси.

Я не думала, что Данталиан так скоро попросит ещё одно разрешение на выход. И уж тем более — что Денхолм его подпишет.

Водитель вёз нас в соседний город, по крайней мере, так мне сказали. Точного места назначения я не знала.

Такси затормозило перед тату-салоном.

Я нахмурилась и пошла за ним, всё ещё пребывая в замешательстве. — Зачем мы здесь? Хочешь набить ещё одну татуировку?

— Молчи и иди. Просто доверься мне. — Он искоса взглянул на меня, мягко подталкивая внутрь салона.

Большая часть мебели здесь была чёрной, а с полок на нас глазели довольно жуткие тряпичные куклы. На стенах красовались нарисованные пентаграммы и перевёрнутые кресты. Расставленные кое-где зажжённые свечи придавали этому месту поистине зловещий вид. Хозяин заведения явно был фанатом эзотерики.

Из глубины помещения вышел мужчина довольно молодого вида, лет тридцати на вид, натягивая на ходу пару чёрных латексных перчаток. Ухмылка на его губах погасла, стоило ему заметить мою тёмную облегающую водолазку с высоким горлом.

— Я же просил тебя, чтобы она надела просторную футболку. Облегающая ткань может доставить проблемы её спине. — Он испепелил Данталиана взглядом.

Тот ответил ему не менее тяжёлым взором: — Я вообще-то хотел до последнего сохранить всё в тайне, а ты только что всё разболтал!

— Ой. — Мужчина постучал пальцами по подбородку, но вид у него был весёлый. В следующий миг его глаза вспыхнули жёлтым, а зрачки вертикально вытянулись.

Тут-то я и поняла, что он не просто фанат эзотерики. Он демон.

— Татуировка? На спине? — панически прошептала я, и Данталиан с улыбкой кивнул.

Пока демон жестом приглашал нас пройти в соседнюю комнату, я призналась Данталиану в своих страхах. — Дан, ты же видел, что у меня со спиной… я терпеть не могу, когда чужие люди к ней прикасаются.