Поэтому я просто смирилась. К тому же я слишком устала от споров.

— Ладно, — сдалась я.

Слабая улыбка тронула его губы, он наклонился и легонько чмокнул меня в кончик носа. — Просто доверься мне. Время знать ещё не пришло.

— Кажется, наше время никогда не наступит, — пробормотала я упавшим голосом. — А что, если для нас вообще не существует никакого «времени»?

Он медленно покачал головой, сохраняя эту нежную улыбку. — Значит, я изобрету для нас новое.

Чтобы немного размяться, а заодно проветрить голову, я отправилась в сад. Там была одна зона, самая дальняя, которую я ещё не исследовала.

Зелень ухоженного газона и аккуратно подстриженных кустов контрастировала с алым цветом роз, росших неподалёку, делая это место почти сказочным — насколько это вообще было возможно. Я присела, чтобы погладить один из цветков, проводя подушечками пальцев по контуру лепестков. Не знаю почему, но у меня выкатилась слеза.

Внезапно я почувствовала на себе взгляд. Я резко повернула голову налево, когда моё внимание что-то привлекло.

В нескольких метрах от меня стояла маленькая девочка и наблюдала за мной.

Ей было не больше пяти лет; светлые, почти белые волосы были аккуратно уложены и блестели на солнце. Пухлые розовые щёчки, бледная кожа. Огромные глаза — точь-в-точь как мои, такого же изумрудно-зелёного цвета — с любопытством изучали меня, пока я разглядывала её в ответ.

Она подошла ближе, не говоря ни слова, и ткнула пухлым пальчиком мне в щёку, туда, где застыла слеза. Она стёрла её подушечкой пальца и слегка нахмурилась. Затем подняла глаза и, к моему удивлению, будто бы укоризненно посмотрела на меня.

Она покачала головой, отчего её светлые волосы рассыпались по плечам, и погрозила мне пальчиком. Затем приложила указательные пальцы к уголкам своего рта, «рисуя» улыбку, а после улыбнулась по-настоящему. И указала на меня, давая понять, что я должна сделать то же самое.

Я нежно улыбнулась ей в ответ. — Спасибо, — прошептала я, поражённая. — Как тебя зовут?

Она сморщила носик, а затем указала на своё платьице — розовое с белой отделкой, и только тогда я заметила на нём золотистую брошь с гравировкой.

Амайя.

Я приоткрыла рот, изумлённая ещё больше. Это была та самая девочка, о которой рассказывала Джессамин. — Привет, Амайя. Рада познакомиться, я — Арья. Сколько тебе лет?

Она раскрыла маленькую пухлую ладошку, поджав только большой палец, показывая количество на пальцах.

Четыре.

Я уже собиралась расспросить её подробнее, сгорая от любопытства, но к нам подошёл другой ребёнок. На вид они были ровесниками, но в его поведении сквозило нечто такое, что делало его старше. Он остановился в паре метров, скрестив руки на груди, и принялся изучать меня взглядом. У него были мокрые чёрные волосы, такие же тёмные глаза и алебастровая кожа. Но черты его лица были совсем иными: ни намёка на пухлость щёк, лишь точёные скулы и тонкие губы.

Да и характер, похоже, был другим — он явно не был склонен к диалогу.

— Амайя! — громко окликнул он её. — Идём!

Она несколько раз перевела взгляд с него на меня, будто колеблясь. Я была почти уверена, что это Дамиан — второй ребёнок, рождённый в приюте.

— Амайя. — Дамиан смягчил тон и протянул ей руку. — Иди ко мне.

Она, убеждённая, подбежала к нему и обхватила его за талию своими пухлыми ручонками, прежде чем он взял её за ладонь. Я с грустной улыбкой смотрела им вслед, пока они возвращались в здание, но странная тяжесть в животе не проходила.

Эти дети были обречены провести здесь ещё много ужасных лет. Не знаю как, но мы должны были что-то предпринять. Мы должны спасти их всех.

ГЛАВА 19

Арья

Я чувствовала, как кровь закипает в жилах.

Я вцепилась пальцами в края стула, сжимая их до боли в попытке обуздать эмоции.

Рутенис с любопытством взглянул на меня: — Ты чего?

— Ничего, — огрызнулась я в ответ.

Эразм всего несколько минут назад переступил порог столовой вместе с Данталианом — они смеялись и шутили как ни в чём не бывало. Судя по всему, режим «огрызаний» и полного отсутствия диалога мой брат приберёг только для нас, но не для него.

Перед тем как войти в столовую, я видела их в укромном углу коридора. Проходя мимо, я уловила обрывки их разговора и поняла одну вещь: они не просто болтали, они изливали друг другу душу.

Не знаю, почему это меня так бесило. Возможно, дело в том, что по какой-то неведомой причине мой разум всё ещё отказывался принимать чувства к Данталиану. И видеть, как тот, кого я считаю братом, открывается ему — человеку, который нас предал, — а не мне, было больнее, чем я готова была признать. Мне хотелось плакать.

Это напоминало мне о том, как сильно всё изменилось, и я ничего не могла сделать, чтобы вернуть всё на круги своя.

Как бы трудно ни было это признать, в этой ситуации была и другая сторона. Они провели без меня четыре года.

Эразм остался совсем один, лишившись любви всей своей жизни и сестры, без семьи, которая могла бы о нём позаботиться. И Данталиан занял моё место, став братом, которого у него никогда не было, удерживая его в настоящем, не давая утонуть в прошлом. Без него Эразм, возможно, сейчас бы здесь не стоял.

Я резко встала, бросив друзей под их удивлёнными взглядами, и направилась к выходу из столовой, мечтая убраться оттуда как можно скорее.

Однако Данталиан преградил мне путь. Стоило мне поравняться с ним, как он вцепился мне в руку. — Что происходит?

— Пошёл к чёрту, — прорычала я, вырываясь из его хватки.

Насмешливая улыбка тронула его губы. — Как мило для богини. Вы на Олимпе только об этом и молитесь?

— Тебе стоит молиться, чтобы я прямо сейчас не размазала тебе лицо!

В его глазах на мгновение вспыхнула боль — так же быстро, как и исчезла, уступив место решимости. — Сожалею, но я молился лишь раз в жизни. Он наклонился к моему уху. — Когда просил Его сделать тебя моей.

Я оттолкнула его рукой, а затем быстрым шагом вышла из столовой. Голова буквально раскалывалась, чувства бушевали, и в тот момент я готова была наброситься на любого, кто попадётся под руку. Я нашла пустой класс, чтобы спрятаться. Открыла окно, впуская прохладный воздух, и задышала полной грудью.

Тишина длилась недолго. Кто-то подошёл сзади и замер рядом, опершись на подоконник. Чёрные волосы и глаза цвета синего кобальта — узнать его было несложно.

— Я хотела побыть одна.

Рутенис улыбнулся. — Ложь. Никто не хочет оставаться один в таком состоянии.

Я запустила руки в волосы. — Рут, мне кажется, я сейчас взорвусь.

— Так взрывайся. Он пожал плечами. — Я здесь, чтобы выслушать. Как только я выйду за эту дверь, я сделаю вид, что никогда ничего этого не видел и не слышал.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты отличный друг, Рутенис.

— Нет, Арья, я просто друг. И точка. Он улыбнулся мне.

— Боже, так трудно говорить о том, что творится в голове. Будто мозги обмотаны спутанными нитками, которые я не могу распутать. Я откашлялась — голос охрип от подступивших чувств.

— Я не знаю, что с тобой произошло, и, возможно, даже не хочу знать, но я уверен — это было что-то ужасное, раз ты так сильно изменилась. И я знаю, что Данталиан не может быть единственной причиной всей той ярости, что ты носишь в себе. Он — единственный громоотвод, который ты позволяешь себе использовать на виду у всех, но этого мало. Он посмотрел на меня. — Когда ты закрываешься в себе, когда ты одна — на ком ты срываешься?

— На самой себе, — прошептала я в ответ.

Прошло время, прежде чем он снова заговорил, и я подумала, что на этом разговор окончен. Но нет.

— Спустя два дня после твоей смерти Данталиан спустился в Ад. Я думал, он пришёл со мной попрощаться, но он был там не только ради этого, — признался он.

Сердце ухнуло вниз. — И зачем он пришёл?

— Он хотел поговорить с Великим герцогом, который передаёт послания между демонами и богами — он единственный, кому Бог дал на это разрешение.

— Зачем? Что ему было нужно от богов?

— Он хотел предложить сделку Аиду. Он искоса взглянул на меня. — Свою смерть и силы, которые он получил от тебя, в обмен на особое разрешение после кончины попасть не в Ад, а в Преисподнюю. Услышав эту просьбу, Аид лишь рассмеялся.

— Что ты такое несёшь? Это неправда. Он не мог просить о таком.

Он поморщился. — Боюсь, ради тебя он пойдёт на всё, Арья. Даже на унижение, прося о том, чего заведомо не может получить.

— Ты знаешь, что было дальше?

— К сожалению, пару недель назад Мед мне всё рассказал. Он яростно стиснул челюсти. — Получив отказ Аида, Данталиан встал на колени и молил его помочь ему быть с тобой хотя бы в загробном мире. Этот подонок ответил, что это невозможно в любом случае, и что Данталиан должен быть благодарен уже за то, что ему даровали бессмертие. Но Данталиан продолжал молить, в полном отчаянии, пока Мед, едва не плача, не схватил его и не утащил прочь, а затем проводил в мир смертных.

Слеза скатилась по моей щеке при одной мысли об этой сцене. «Сожалею, но я молился лишь раз в жизни», — сказал он мне. Теперь я понимала, о чём он.

Вскоре за одной случайной слезой последовали многие другие. Я зашлась в отчаянном плаче, прижимая руку к груди, которая болела так, будто кто-то выжимал моё сердце.

Столько всего произошло за эти четыре года со мной и с людьми, которых я люблю; ужасные вещи, из-за которых все мы — кто больше, кто меньше — изменились. И осознание того, что моя жертва всё равно не спасла их от боли, ранило меня сильнее, чем знание о моих собственных страданиях.

Рутенис посмотрел на меня повлажневшими глазами, а затем сделал то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног и заставило рыдать ещё сильнее: он схватил меня за запястья, потянул на себя и крепко обнял.

— Не… не надо. Мой голос дрожал, приглушённый тканью его пиджака. — Это… против правил.

— Да знаешь, сколько мне дела до этого куска дерьма и его правил? — прорычал он, сжимая объятия. — Нет такого закона — ни земного, ни божественного, — который удержит меня в стороне, если моей единственной подруге нужно плечо, чтобы поплакать.

Сердце согрелось, но это длилось недолго: тяжесть в груди вскоре заставила меня покрыться холодным потом.

— Я просто хочу, чтобы всё было проще. Я верила, что если вернусь, всё наладится, но чем больше времени проходит, тем хуже всё становится. Всхлип снова вырвался у меня из груди.

Он положил подбородок мне на макушку, медленно поглаживая спину свободной рукой. — Это потому, что мы по глупости верим, будто исцеление — это когда боль уходит навсегда. К сожалению, это не так. Именно исцеление — это то, что причиняет самую сильную боль.

Я закусила губу, пытаясь сдержать очередной всхлип, но тщетно.

— Вещи, которые нас лечат, не могут не заставлять нас страдать, но это необходимая боль. Когда ты дезинфицируешь рану и чувствуешь, как она горит — так сильно, что это даже больнее самой раны, — это значит, что лекарство действует… ты понимаешь, что заживаешь, и терпишь, — продолжал он, на этот раз поглаживая меня по волосам.

Внезапно, пока он меня ласкал, накатила острая ностальгия: мне до смерти захотелось, чтобы на его месте был Данталиан. Чтобы это он прижимал меня к себе.

— Он говорил со мной о себе, о своём прошлом и о том, что с ним случилось. И в тот момент я не чувствовала ни крохи ненависти или обиды. Так всегда, когда мы только вдвоём, — прошептала я, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Но стоит нам вернуться к обычной жизни, к остальным — и я снова его ненавижу.

Рутенис в замешательстве покачал головой. — Я одного не пойму: ты ведь с первого мига знала, кто такой Данталиан, ещё до того, как узнала его прошлое. Ты хотела его, желала, ты привязалась к нему. Ты отдала ему часть своего сердца, уже зная, что он нас предал. Что на самом деле изменилось с того момента, Арья?

— Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Он пристально посмотрел на меня. — Что мешает тебе отдать ему вторую половину сердца?

Я замялась, переступая с ноги на ногу. — Не знаю. Иногда, когда я смотрю на него, мой мозг будто орет одновременно «подойди» и «беги».

— Ты не думала, что битва, которую ты ведешь, — она не против него, а против самой себя? Он пожал плечами. — Вот почему, когда вы наедине, твои чувства меняются: ты фокусируешься на том, кто перед тобой, на том, что он для тебя значит, и ненависть испаряется. Понимаешь, о чём я?

Я приоткрыла рот в немом потрясении, чувствуя, как грудь, которую прежде так сдавливало, постепенно наполняется легкостью после этих слов.

Мой разум, обычно такой переполненный шумом, наконец затих.

Я не ненавидела Данталиана на самом деле, никогда не ненавидела. Я любила то, кем он был и что он мне давал, но я ненавидела рану, которую он мне нанёс.

И только сейчас я поняла, что это не одно и то же.

Всё это время я сражалась с собственной пустотой. Он был лишь предлогом, а я — тюрьмой, в которую сама себя заперла. И теперь, осознав это, я нашла ключ, чтобы выйти на волю.

Я повернулась к Рутенису и в порыве чувств снова крепко его обняла. — Боже, Рутенис, тебе бы психологом работать!

— Ага, ну да, ты только представь: кто-то посылает меня к чёрту, жалуясь на серьезные проблемы, а я ему отвечаю: «Я там уже был». Он усмехнулся.

Когда первый восторг утих, мы направились к коридору, который теперь стал куда многолюднее. Не успели мы и глазом моргнуть, как нас окружили друзья, явно обеспокоенные нашим отсутствием.

— Где вас, блядь, носило?! — прорычал Мед, испепеляя нас взглядом.

Химена укоризненно покачала головой: — Да что вообще произошло?!

— Ничего. Мы просто поговорили, это что, тоже запрещено? — буркнул Рутенис.

— Всё в порядке? — Эразм же посмотрел на меня с тревогой. В его голубых глазах я заметила еще и тень чувства вины.