Это было после того, как я уже перестала считать дни. Он вошёл без слов, без инструментов. Только с маленькой металлической коробочкой и тонким проводом. Он открыл клетку, присел передо мной и сказал одно предложение:

«Сегодня ты сама себе сделаешь больно. Или я сделаю её тебе в сто раз сильнее».

Он положил коробочку мне на колени. На ней две кнопки: зелёная и красная. И два провода с зажимами на концах.

«Зелёная — слабый ток. Красная — максимум. Зажимы ты сама себе поставишь на соски. И будешь нажимать кнопки, когда я скажу. Каждый раз, когда откажешься — я нажму вместо тебя красную. И продержу десять секунд».

Я смотрела на коробочку и не двигалась. Он ждал. Минуту. Две.

Потом взял мою руку, вложил в неё провода и тихо сказал: «Ты же не хочешь, чтобы я снова включал твои крики на всю ночь?»

Я сама прикрепила зажимы. Сама. Руки дрожали так, что я два раза промахнулась. Он кивнул.

— Зелёная. Три секунды.

Я нажала. Ток прошёлся по телу — знакомый, терпимый. Я сжала зубы.

Он смотрел. Спокойно. С лёгкой улыбкой.

— Теперь красная. Пять секунд.

Я не нажала. Он взял мою руку, положил палец на красную кнопку и прижал. Пять секунд ада. Я выгнулась, ударилась головой о прутья. Он держал мою руку, пока не досчитал до пяти. Потом отпустил.

— Ещё раз. Сама. Или я сделаю десять.

Я нажала сама. Сама держала кнопку. Сама считала до пяти.

Так продолжалось два часа.

Я нажимала. Сама. Считала. Сама. Иногда зелёную. Иногда красную. По его команде. Когда он ушёл, я ещё час не могла отцепить зажимы. Пальцы не слушались.

Я сидела и смотрела на коробочку. И впервые по-настоящему поняла, что он хотел. Он не хотел боли. Он хотел, чтобы я стала соучастницей. Чтобы я сама себе сделала то, что он придумал. Чтобы я сама себя предала.

И я сделала. Той ночью я впервые уснула и не проснулась от собственного крика. Потому что кричала уже не я. Это была я, но уже не совсем я.

Он победил в тот день. Не силой. А тем, что я подняла руку сама. И это было хуже всего, что он сделал до того. Потому что теперь я знала вкус собственного предательства. И он был горше любой боли.