Это было уже не про боль. Он вернул меня в клетку там же способом — с помощью хлороформа и снова надел цепь. Он принёс колонку и поставил рядом с клеткой. Включил запись: мой собственный голос. С той ночи, когда он впервые пустил ток.

Мои крики. Мои всхлипы. Моё дыхание, когда я задыхалась. Он поставил на повтор и ушёл. На всю ночь. На весь следующий день. На вторую ночь. Только мои крики. 24 часа в сутки. Без остановки. Без сна. Без тишины.

Я затыкала уши пальцами, кровь текла из-под ногтей. Я билась головой о прутья, пока не пошла кровь изо лба. Я кричала громче записи, чтобы заглушить себя прошлую. Но он просто сделал громкость выше.

На третьи сутки я уже не знала, где заканчиваюсь я настоящая и начинается запись. Я начала разговаривать с собой той, что кричит. Просила её замолчать. Умоляла. Обещала всё что угодно.

Он пришёл только тогда, когда я уже лежала на полу и шептала в такт записи: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…»

Он выключил магнитофон. Сел рядом. Погладил по голове.

— Теперь ты знаешь, как звучит сломанная Аня. Запомни этот звук. Он будет с тобой всегда.

Он ушёл. А я осталась лежать в полной тишине. И впервые за всё время заплакала без звука. Потому что поняла: даже если я выберусь, этот звук я унесу с собой. Навсегда.

Он не трогал моё тело в ту ночь. Он тронул то, что было глубже. И это было хуже всего.