Через 4 дня после 8 марта он принёс котёнка и сказал: «На неделю». Я держала его на руках. Маленький. Рыжий. Мяукал. Тёрся о ноги. Единственное тепло в подвале. Я гладила его. Шептала: «Пирамидон».

Пирамидон — старое лекарство от боли. Я слышала в детстве о нем от мамы и бабушки. Я думала: «Ты — моё лекарство. От боли. От одиночества. От него». Пирамидон стал моим спасителем — мурлыкал, давал тепло. Когда я плакала — лизал слёзы. Когда кричала — прятался в углу. Дрожал со мной. Я назвала его Пирамидон, потому что он лечил душу. В аду. Хоть немного.

Он спрашивал: «Как назовём?» Я молчала. Он звал его просто Кот. Но я называла его Пирамидон. Внутри. Для себя.

Для котёнка он давал миску с кормом и воду. Но я видела, что котёнок голодный, слабый. Я кормила тайком крошками от своей еды (кусочки мяса, которые он давал мне), каплями воды из бутылок — чтобы не просить лишний раз, не унижаться, не показывать слабость. Это был мой маленький акт сопротивления: заботиться о ком-то, когда сама в клетке. Он знал, но не мешал: это вписывалось в его фантазию «нормальности». Но кормление тайком — это была моя свобода в его мире.

— Через неделю заберу — говорил он — Если будешь хорошей — оставлю. Это был его способ манипуляции.