Глава 43

Крыло Ришелье, зал 818

Звонок от Архипа Мустакаса, как и в прошлый раз, раздался в середине ночи. Веня, только прикорнувший после нескольких часов бессонницы, сбросил вызов и выключил звук, но телефон светился и плясал джигу на прикроватной тумбочке. Окончательно разбуженный Чумаков не выдержал, схватил трубку и заорал на всю квартиру:

– Архип, ты охренел звонить по ночам! Кто ты такой, чтобы вообще мне наяривать? Исчезни из моей жизни!

Чумаков с силой бросил телефон на пол, но пушистый ковер смягчил удар. Экран по-прежнему продолжал гореть и вибрировать, будто бы черт из преисподней пытался достать Веню своим фонариком. Веня спустил голые ноги на ковер, стиснул кулаки и вновь поднес трубку к уху.

– Я к тебе приеду через пятнадцать минут, – послышался сдавленный голос Архипа. – Только попробуй мне не открыть.

Чумаков матюгнулся, набросил на себя засаленный холостяцкий халат и пошел на кухню выпить кефира. О продолжении сна можно было забыть. Архип позвонил в дверь ровно через четверть часа. Веня, босой, всклокоченный, с кефирным полумесяцем над верхней губой, открыл и тут же отпрянул от неожиданности. Архип стоял перед ним в черном смокинге, белой рубашке и розовой бабочке. Чернильные лаковые ботинки на его ногах блестели ярче Вениной коридорной лампочки. Чумаков жестом предложил войти, но Мустакас сделал всего пару шагов и замер.

– Извини, что прервал твой сон. Я ненадолго, – сказал он без приветствия.

– Ты похож на дирижера симфонического оркестра, – заметил Веня.

Архип не улыбнулся. Его глаза были воспалены, губы покусаны, седая кудрявая шевелюра разметалась, как на знаменитом портрете Бетховена. Он достал из внутреннего кармана смокинга голубой запечатанный конверт и протянул Вене.

– Вот, – пересохшим горлом сказал Архип. – Здесь сто пятьдесят тысяч долларов. Отдай эти деньги Павлику, пусть потратит на лечение Веры.

– Но ты…

– Не перебивай, – осек он Веню. – И еще скажи моему сыну, что я им очень горжусь. Что я прошу у него прощения, и что он гораздо талантливее меня как художник. Это все.

– Но ты мог бы передать эти деньги, а главное, эти слова сам! – воскликнул Веня. – Павлику важно их услышать от тебя!

– Нет, – отрезал Архип. – Он меня не простит.

– Павлик? – нервно хохотнул Веня, вытирая ладонью кефирные усы. – Да он прощает всех! Он даже комара отпускает с руки, когда тот напьется крови.

– Я не имею права быть прощенным, Веня. Иди спать. Я потревожил тебя, дружище. Спасибо, что вырастил моего сына.

Мустакас открыл дверь и вышел. Лифт по ночам не работал, и он долго стучал лаковыми штиблетами по лестничным ступенькам.

– Архип! – окликнул его Веня, упершись в перила и глядя вниз пролетов. – Мы еще увидимся?

– Как знать, – крикнул тот, и подъездное эхо троекратно повторило его слова.

Веня поежился. Архип в черном смокинге выглядел демонически, потусторонне. Чумаков отметил, что он по-прежнему красив и величественен. Нехорошая мысль пробежала ледяной змейкой по спине. «Да нет, – отмел ее Веня, снова укладываясь в постель, – этот никогда ничего не сделает себе во вред». Он попытался заснуть, но образ Архипа-дирижера навязчиво кружился в голове, и Чумаков, терзаемый думами, провозился на мятых простынях до самого рассвета. Утром же он отправился к Павлику с голубым конвертом и твердым намерением помирить отца и сына. Ведь этому, по мнению наивного Вени, не было уже никаких препятствий.

* * *

Архип шел по ночной Москве с букетом сиреневых роз. Он купил их в круглосуточном цветочном киоске недалеко от дома Вени Чумакова. «Редкая порода, прямо из Кении», – заверила его заспанная продавщица. Октябрьский воздух подмораживал щеки, мелкий дождь морщил безупречную гладь атласного воротника смокинга. Но Архип шел вперед, без пальто и зонта. «Надо же, – думал он, как в юности, глядя на розы, – оттенки хинакридона и кобальта фиолетового на фоне неразбавленной ночной сажи». По шоссе неслись вездесущие такси, изредка воздух разрывал рев одиночных мотоциклов. В небе, белесом от туч, виднелся зеленый огонек пассажирского самолета. Билет на такой же самолет лежал у Архипа во внутреннем кармане, возле сердца. После разговора с Барбакиным он за неделю оформил визу через посольских знакомых и вылетал в Европу сегодня в полдень. Пересадка в Ереване делала путь длиннее, но Мустакаса это мало волновало. К шести утра он спешил увидеть Поленьку, у которой перед школой стоял урок китайского. Репетитор появлялся ровно в семь, и нужно было успеть заглянуть в квартиру Сидоренко до его прихода. Прошагав пешком пол-Москвы до середины Ленинградского проспекта и проигнорировав лифт, он поднялся на двенадцатый этаж. Хотел было отпереть замок своим ключом, но, подумав, позвонил. Дверь открыла Ирина в мягком халате с помятым от сна лицом.

– Пап, ты чего? – отшатнулась она. – В такую рань и в таком виде? Ты весь промок!

В коридор вышел Денис в трусах и майке. Он обнял тестя, колясь об розы, и задал ему тот же вопрос.

– Ребятушки, ничего страшного, – попытался выглядеть веселым Архип. – Просто у меня самолет, лечу в командировку ненадолго. Хочу увидеться с Поленькой.

– Проходи, она в ванной.

Архип, вытерев ботинки о половик, прошел внутрь квартиры. Дверь в ванную оказалась открытой. Через проем была видна Поленька, чистящая зубы перед зеркалом. Она стояла спиной, изящную фигуру ее прикрывал шелковый пеньюар с перьями, изъятый из гардероба матери. Волнистые волосы до плеч, хрупкие лодыжки, нежные розовые пятки, которыми она приплясывала на утепленном полу. Как же Архип любил эти пятки. Он целовал их, когда Поленька была младенцем, он чесал их, когда малышка уже бегала по паркету, массировал, когда подростком возвращалась из балетной школы, щекотал, когда вместе с красивой девушкой Полей они валялись на диване и хохотали. Поленькина пятка была для него святее, чем пяточка Христа на иконе Владимирской Богоматери. Внезапная боль колючей проволокой сдавила шею. Архип сморщился и сухо зарыдал, гася горлом всхлипы. Смотреть на Поленьку было невыносимо. Его птичка, его крошечка, выращенная им ромашка. Только она наполняла жизнь смыслом… Умывшись и вытерев пушистым полотенцем лицо, Поля наконец увидела Архипа в зеркальном отражении. Точнее, увидела огромный букет роз и ахнула, резко повернувшись.

– Деда, родной! – вскрикнула она. – Ты меня напугал! Почему так рано? Откуда цветы?

– Это тебе, – Архип протянул букет внучке. – Они редкого сиреневого цвета.

– Да хоть какого, – засмеялась Поля, – я же все равно не вижу! Что случилось, почему ты в смокинге?

Архип взял ее за плечи, отвел в девичью комнату. Положил цветы на стол, посадил Полю на разобранную еще кровать напротив себя. Долго любовался ее личиком, ямочками-насечками, географическими глазами. Погладил ладонью по волосам, потрепал щечку.

– Дед, ты сегодня какой-то загадочный, – Поля на ходу покрывала поцелуями его руку.

– Я уезжаю, Поленька, – наконец собрался с силами Архип. – Меня пригласили в один крупный музей, провести экспертизу. Это ненадолго. Может, месяц, может, два… – он перевел дыхание. – Ты просто запомни на всю жизнь то, что я тебе сейчас скажу.

Поля сидела неподвижно, заложив ногу под себя, теребя большой палец стопы и тревожно разглядывая лицо деда. Любимое до боли лицо, на котором она знала каждую морщинку.

– Я не всегда поступал хорошо в этой жизни, – продолжил Архип. – За многие вещи мне невыносимо стыдно.

– Деда, да ты…

– Не перебивай, – он положил палец на ее губы. – И возможно, кто-то когда-то придет и расскажет тебе про меня гадости. Не верь ему. Не верь ни одному его слову. Когда у меня появилась ты, все остальное перестало быть важным. Ты – лучшее, что создал Бог, ты – лучшее, что могло отщепиться от моей крови, ты – просто лучшая… Я люблю тебя, моя девочка. Я так сильно тебя люблю… С тобой никогда не приключится ничего плохого, потому что моя любовь будет твоим вечным щитом…

Архип заплакал. Поленька заплакала тоже. Они кинулись друг к другу в объятия и долго сидели, всхлипывая, прижавшись щеками и впитывая кожей обоюдные слезы.

– Что-то случилось, деда? – тихо спросила Поленька. – Я чувствую, что-то случилось. Ты бы не пришел ко мне во фраке с розами в шесть утра.

– Нет, милая, ничего. Просто решил перед отъездом еще раз тебя увидеть. Ведь никто не запретит мне сказать, как я тебя люблю, в любой день и час?

– Никто… Ты вернешься, Архипелаг?

Архип вздрогнул, почувствовав резкую перемену в интонации и голосе. Черты Полиного лица застыли в горькой улыбке, между бровями появились нехарактерные складки. На сей раз Мустакас не стал отрицать очевидного. Он посмотрел внучке в глаза, поднял ее подбородок и, выделяя каждое слово, произнес.

– Я вернусь, Вера. Я вернусь к тебе. Обещаю.

Поленька захлопала мокрыми ресницами и словно бы очнулась от кратковременного перевоплощения.

– Не уезжай дед, – взмолилась она. – Я тоже тебя люблю! Больше всех на свете! Больше мамы и папы. Больше Жорки Суханова.

– Ну, не горячись, – рассмеялся дед, вытирая свое и Поленькино лицо кончиком белой простыни. – Готовься к китайскому. Через полчаса придет репетитор. А я побежал.

Архип резко встал и, не оборачиваясь, направился к двери. В коридоре расцеловал Иру с Денисом и ушел, оставив запах терпких духов и мокрых волос.

* * *

Двумя часами позже Веня приехал к Павлику домой, передал конверт и слова Архипа.

– Я сделаю все, чтобы он тебе позвонил, – сказал Чумаков. – Он недалек от этого. Просто ерепенится. Знаешь же своего отца! Но ты, пожалуйста, ему ответь. Прости его. Впусти его снова в свою жизнь. Так надо, мой мальчик. Так правильно…

– Я давно простил его, – не задумываясь, ответил Павлик. – Пусть звонит…

* * *

Веня начал звонить Архипу немедленно. Друг не брал трубку. Веня писал ему сообщения, извинялся, что обматерил в ту ночь, предлагал встретиться и все обсудить. Мустакас не отвечал. Чумаков съездил к нему на работу, в центр экспертизы на Болотной набережной, но ему сказали, что Архип Георгиевич недавно уволился. «Ничего, перебесится, нарисуется», – успокаивал себя Веня, хотя чувство тревоги и еженощные видения Архипа в черном смокинге выжигали Чумакову душу. Прошел месяц. От Мустакаса не было вестей. Забеспокоился не только Веня, но и семейство Сидоренко, так же ежедневно пробивающее телефон Архипа. Через свои связи в ФСБ Денис установил, что зять обращался в посольство и получил французскую визу. А затем взял билет с пересадкой до Парижа. Эта информация успокаивала. Имеет же право человек отдохнуть от всех и уехать в другую страну? Настораживало только поведение Поленьки. Она осунулась, заболела какой-то странной болезнью, забравшей все ее силы, лежала в постели с желтым сухим лицом и воспаленными губами. Иногда у нее случался бред, и, прикрыв глаза, она говорила непонятно кому:

– Не делай этого, Архипелаг, остановись…

* * *

В это же время на другой кровати, в другом конце Москвы пожелтевшая от неведомой хвори Вера Петровна Мустакас металась из стороны в сторону.

– Не делай этого, Архипелаг, остановись…

Она часто вскакивала, подходила к зеркалу, всматривалась в свое отражение и видела красивую залюбленную девочку. Вера Петровна тянула к ней руку, и та вроде бы тоже протягивала ладонь в ответ, но прикосновения не случалось. В плотном вязком киселе сознания билась неоформленная мысль: надо дотянуться, дотянуться, дотянуться… Павлик, наблюдая за матерью, вновь попросил сиделку занавесить зеркала во избежание погрома.

Так прошел месяц. Ноябрь припорошил Москву манной крупой, покрыл дороги тонкой слюдой льда. Поля продолжала болеть, без температуры, без каких-либо других симптомов. Она почти не ела, исхудала, черные круги очертили глаза траурной каймой. Денис определил дочь на неделю в больницу, ей сделали все, что только можно: анализ крови, УЗИ, рентген, МРТ – результат показал абсолютное здоровье.

– Возможно, последствия какого-нибудь нового штамма ковида, перенесенного бессимптомно, – предположила врач. – Пусть лежит дома, много пьет и восстанавливается.

Поля снова лежала дома. Ирина временно переселилась к ней в комнату и спала рядом на диване, чтобы вовремя поднести воды или покормить с ложечки. Однажды ночью Ира услышала, как дочь бредит. Это не было новостью, Поля часто говорила по ночам, но на сей раз ее голос стал резким, каркающим и каким-то старческим. Испуганная мать, накинув халат поверх сорочки, подошла к постели Поленьки и нагнулась над ее головой.

– Крыло Ришелье. Зал 818, – хрипела Поля. – Крыло Ришелье, зал 818. Ян ван Эйк… Ян ван Эйк…

Мышцы стянуло мистическим ужасом, будто бинтами, плотно намотанными на тело мумии. Ира кинулась будить Дениса, но в последний момент передумала, пощадив его сон. Поля еще несколько раз повторила эти непонятные слова и, наконец, утихла. Ира попыталась выбросить услышанное из головы, но фраза до утра колоколом звучала в ее мозгу.

* * *

– Крыло Ришелье. Зал 818, – кричала юным голосом Вера Петровна, разметавшись по кровати и сжимая в кулаках края пододеяльника. – Крыло Ришелье. Зал 818! Ян ван Эйк!

Сиделка разбудила Павлика, оба вошли в ее спальню, ступая на цыпочках и подсвечивая воздух телефонным фонариком. Глаза Веры Петровны были закрыты, щеки горели ярким румянцем, лицо ее будто подтянулось, помолодело, волосы разметались по подушке. Тело билось в мелкой дрожи, голова перекатывалась справа налево и обратно.

– Деда, остановись! Миленький, любимый, остановись!

– Господи, ну будто бес вселился, – пробурчала сиделка. – Разбудить, Павел Архипович?

– Не надо, – ответил Павлик, сам не понимая, как на это реагировать. – Видимо, снятся кошмары. У кого не бывает…

* * *

Утром за завтраком Павлику позвонил Денис. Всегда уверенный голос на сей раз звучал дребезжаще, излишне взволнованно для всемогущего демона из мэрии.

– Паш, не посчитай, что я сошел с ума, но у меня к тебе странный вопрос, как живописцу. Кто такой Янванэйк?

– Ну… – задумался Павлик, с ужасом вспоминая ночные выкрики мамы, – нидерландский художник тринадцатого века. – А что?

– Да моя дочь приболела и бредила сегодня, повторяя ночью это имя. Утром я спросил ее, что сие значит, но она не смогла ответить. А еще, по словам Иры, она упоминала какое-то крыло Ришелье…

– …зал 818, – перебил его Павлик.

– Да, – задохнулся Денис, – откуда ты знаешь?

– Не спрашивай меня откуда, – мертвецким голосом отозвался Павлик. – Думаю, надо тупо погуглить…

Одновременно в разных московских квартирах двое мужчин пятидесяти с лишним лет припали к ноутбукам и вбили в поисковик «крыло Ришелье, зал 818». Услужливый интернет ответил, что это один из залов Лувра, находящийся на втором этаже, знаменитый в том числе тем, что там выставлена картина Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена». Вроде бы ничего экстраординарного в этой информации не было. Павлик закрыл крышку ноута и продолжил пить кофе. Запах специй разбудил Веру Петровну, и она, слегка шатаясь, в сорочке и тапочках, зашла на кухню.

– Тяжелая ночь была, мама? – спросил ее Павлик.

Вера Петровна не ответила, глаза ее были мутными, взгляд не фокусировался. Сиделка положила перед ней на стол тарелку с сырниками и налила кофе.

* * *

Денис Сидоренко не удовлетворился предоставленными Сетью данными и начал набирать искомую комбинацию слов на разных языках. Международные суды, в которых он участвовал, требовали приличных лингвистических навыков. Поэкспериментировав на английском и немецком и не получив никакого результата, Денис буркнул про себя «вот я дурак, Лувр же во Франции» и перевел запрос на французский язык. Как и в предыдущих случаях, первые двадцать ссылок показали общие сведения о Лувре и об искомом художнике. Но вдруг, прокручивая страницу ниже, Денис наткнулся на сайт городского парижского издания 20minutes.fr, где была высвечена небольшая заметка:

«Сегодня ночью в Лувре, в крыле Ришелье, на втором этаже, в зале 818, где в настоящее время проводится ремонт, был найден повешенным человек в смокинге. Бедняга умудрился сделать петлю на деревянных строительных лесах, которые как раз в эти дни возведены в зале. В его кармане нашли паспорт гражданина Российской Федерации Архипа Мустакаса, 1950 года рождения. Лицо несчастного было обращено к шедевру Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена».

* * *

Этой ночью Вене снился странный сон. Архип, в том же самом смокинге и блестящих ботинках, пришел к нему в дом без звонка, сел на краешек кровати и ласково улыбнулся.

– На сей раз я не буду тебя будить, – сказал он. – Но поделюсь кое-чем важным. Как художнику, иконописцу, тебе это будет интересно. Помнишь картину Яна ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена»? Ну наверняка живьем ты ее не видел, она висит в Лувре, а я как раз напротив нее. И знаешь что? В прошлом году полотно реставрировали. Так вот, инфракрасные рефлектограммы показали, что у герцога Ролена, ну, реального бургундского чувака, который заказал эту картину ван Эйку, в первоначальном наброске на поясе болтался тугой кошелек с деньгами. А после, когда перед ним появилась Мадонна с Христом, ван Эйк этот кошелек убрал, закрасил. Типа, негоже перед Богоматерью бабками своими трясти. Согласен?

– Согласен, – проблеял Веня, вспоминая седого старика на картине в коричневом меховом пальто, напротив которого, укрытая красным плащом, сидит простоволосая Мадонна с младенцем.

– Так вот и я о том, – продолжил Архип. – Я предстал перед ней, Мадонной, совершенно пустым – без копейки в кошельке, без самого кошелька, без капли еды в желудке – я не ел десять дней, без воды, без дурных мыслей. И я спросил ее: «Плохой ли я эксперт в живописи, матушка?» А она сказала: «Хороший». «Плохой ли я дед, матушка?» А она: «Хороший». «Плохой ли я отец, матушка?» А она: «Плохой, Архип, очень плохой». И я кинулся в ноги к ней и целовал до тех пор, пока не подняла она меня и повела за собой – в белую, бесконечно белую, залитую светом даль…

Веня очнулся в холодном поту и начал судорожно искать телефон возле кровати. Он был уверен, что вот сейчас дозвонится другу и подробно расспросит, что значил весь этот спектакль и что у этого черта на уме. И он таки нашарил на полу трубку, тыча в экран старческим узловатым пальцем. Но абонента уже не существовало: ни в сети «МегаФона», ни в паутине их долгой преданно-ненавистной дружбы, ни в созвездии человеческих капсул мало кому известной Вселенской лаборатории…