Глава 42

Гвоздик

Никогда Виктор Иванович Честных не чувствовал себя таким значимым. Всю жизнь он был на вторых ролях, начиная со школы и заканчивая работой в областной администрации. Всегда чей-то заместитель – замкомсорга в классе, замстаросты в институте, замначальника отдела, замруководителя департамента. И нечаянно, после внезапной смерти главы экологического депа, его поставили на первую ступень. Но и здесь пахоты было больше, чем славы. Честных первые месяцы только и делал, что исправлял косяки умершего начальника. Все хотелось сделать по-честному, разгрести авгиевы конюшни, решить спорные ситуации, пролить свет на черные дыры. Это требовало времени, а глава области, которому он уже подчинялся напрямую, все гнал и гнал – тому нужны были результаты, а не патологическая дотошность нового чиновника. И вот, наконец, Честных стал национальным героем. О нем писали в газетах, его показывали по телевизору, ему жали руки в коридорах администрации, на него с интересом стали смотреть красивые секретарши. Нет, конечно, кроме Тани, ему никто не был нужен, но приятно же, черт побери. Теперь, ложась спать в супружескую постель, он живо представлял себе кадры будущих выпусков новостей: стоит такой красивый Честных, в новом костюме и галстуке, и вручает директору Третьяковки черный кофр. Ларчик открывается – а там! национальное достояние! И все аплодируют, все ликуют, все пьют шампанское! Только бы камера снимала с правого боку, а то на левой щеке у него бородавка. Ничего страшного, но не очень красиво. А он все-таки в храме искусства. Татьяна начала замечать, что ее муж стал улыбаться во сне, купил себе новые модные часы и даже записался к косметологу на удаление бородавки. Будущее казалось радостным и бравурным. Хмурой была лишь погода – осень заливала Москву меланхоличными дождями. И вот однажды таким хмурым снаружи, но солнечным в душе утром Виктору Ивановичу позвонили. В телефоне значился контакт специалиста из Третьяковки, и Честных, хитро подмигивая жене, взял трубку.

– Виктор Иванович, вынужден вас расстроить, – сухим голосом сообщил специалист, – мы не можем принять в дар вашу картину. Наша экспертиза показала, что это… копия.

Черные тучи, полные не воды, но горьких слез, обрушились на Честных с небес и лишили возможности дышать. Делая обрывочные вдохи, чиновник рухнул на диван в костюме и галстуке (он вот-вот выезжал на работу) и ударился головой о деревянный подлокотник.

– Что вы такое говорите, – захлебываясь, будто в толще воды, выдавил из себя Честных. – Картина куплена на аукционе как подлинник, российские спецы тоже подтвердили ее оригинальность!

– Это правда, – ответил товарищ из Третьяковки, – но такое бывает часто. Зарубежные эксперты по ряду русских художников не обладают таким уровнем насмотренности, как мы. Ведь у нас перед глазами почти полная коллекция работ Васнецова, и нам есть с чем сравнивать. А наш отечественный эксперт просто ошибся. Подобное тоже случается.

– Как же вы определили подделку? – прохрипел Честных. – По какому признаку?

– Приезжайте, Виктор Иванович, – предложил эксперт. – Мы вам все покажем.

Спустя час Честных был уже на Лаврушинском переулке перед фасадом музея, выполненным по проекту до боли родного Виктора Васнецова. Его встретил приятный мужчина средних лет в накинутой на белую рубашку куртке и провел через боковую дверь в отдельный кабинет.

– Александр, эксперт по русской живописи восемнадцатого – двадцатого веков, – представился он, пока они шли по коридорам.

В кабинете у Александра на столе лежал раскрытый кофр, в котором невозмутимо покоилась Вера. Честных рухнул в кресло и ослабил давящий галстук.

– Вы можете забирать свою картину, вот заключение экспертизы, – Александр протянул чиновнику несколько скрепленных между собой листов.

– Объясните же, что здесь не так! – взмолился Виктор Иванович.

– Видите ли, копия действительно высочайшего качества, мы исследовали ее две недели. У нас не было претензий ни к стилю, ни к краскам, ни к лаку, который покрывает полотно. Все они соответствовали заявленному времени. Мы даже возили картину к нашим коллегам в Абрамцево, где висит подлинник «Девушки с кленовой веткой», к которой якобы был написан этот этюд. Техника художника передана блестяще, копиист даже нашел холст того времени, а вот манера обработки подрамника в сравнении с оригиналом вызвала у нас сомнения.

– Я ничего не понимаю, какого подрамника?

– Мы заметили, что гвозди, которыми холст крепился к дереву, отличаются от гвоздей большой картины. Логично предположить, что этюд был набросан за несколько дней, максимум недель до главного полотна, но тогда и материалы художник должен использовать аналогичные. Гвозди принципиально отличаются от исходных. Как, впрочем, и порода древесины для подрамника.

– Но неужели нельзя допустить, что Васнецов сколотил подрамник другими гвоздями или взял где-то уже готовый? – возмутился Честных.

– Мы тоже так думали, – кивнул Александр, – но, отогнув холст и исследовав под микроскопом каждый сантиметр, мы увидели, что в некоторых местах дырка от гвоздика не совпадает с самим гвоздиком. И в этих отверстиях, куда не попали гвозди, содержится ржавчина. А это верный знак того, что старый подрамник был использован повторно – с него сняли прежний холст, удалив при этом гвозди, а затем натянули новый, постаравшись попасть этими же гвоздями в старые дырки. Но, увы, попали не везде.

– Твою ж мать… – только и сумел пролепетать Честных.

Александр аккуратно отогнул полотно и кончиком зачехленного узкого скальпеля указал на какие-то дырки, которые невооруженным глазом чиновник просто не увидел.

– Мы пошли дальше, – продолжил эксперт. – Подозрение, основанное на изучении подрамника, дало нам право использовать инвазивный метод и отделить кусочек цинковых белил от платья девушки. Вот здесь, посмотрите, в самом низу, на стыке платья с загрунтованным холстом. – Александр продолжал тыкать куда-то скальпелем, но у Честных уже все плыло перед глазами. – Использовав газовый хроматограф и прогрев на нем этот кусочек краски, мы по температуре испарения определили связующее вещество, которое стали добавлять в цинковые белила гораздо позже – четверть века спустя. Хотя да, мастер использовал палитру фирмы «Лефран и Буржуа», не изменяющую своим вековым традициям. Но везде есть свои нюансы. Просто их нужно знать.

– Твою ж мать, – как заведенная игрушка, повторял Честных. – И вы назвали этого ублюдка мастером?

– Да, представьте себе, мастерски сделанная копия тоже стоит больших денег.

– Но не двух миллионов долларов? – взревел чиновник.

– Не двух, – беспристрастно ответил Александр.

– Послушайте, я вас умоляю, – Честных практически лег грудью на стол эксперта, – можете не говорить об этом прессе? На кону моя репутация, мое честное имя. Давайте просто замнем это дело. Скажем, например, что картина поехала гастролировать по стране, а потом потерялась.

Александр откинулся в кресле, и в лице его появилось смятение.

– Знаете, дорогой Виктор Иванович, не вовлекайте нас в чужие игры. Мы, конечно, благодарны вашему порыву подарить нам картину, но Третьяковская галерея – серьезное учреждение. Мы громких заявлений в прессе не делали и теперь вынуждены на все запросы СМИ сказать правду: картина является копией. Всего доброго.

Виктор Иванович шел по Лаврушинскому переулку к своей машине, высоко подняв воротник куртки и держа под мышкой черный кофр с копией Веры. Ему было физически плохо: от боли разрывалась голова, тошнило, болел желудок, жгло в области горла. Мерзкий дождик накрапывал на редеющие волосы, левая щека ныла от удаленной накануне бородавки. Он горел ненавистью. Он готов был своими руками придушить художника, который обвел всех вокруг пальца, как лохов. Он представлял себе прожженного хитроумного мужика, ехидно орудующего кистью и гвоздодером. Кто бы мог подумать, что, отбивая себе молотком нежные пальцы, десятилетний мальчишка-колясочник вколачивал эти чертовы гвозди в старинную древесину? Просто потому, что был любопытен. Просто потому, что любил Васнецова. Просто потому, что хотел нарисовать Веру – верящую в него, в отличие от всего остального мира. Честных было этого не понять. Но он отчетливо осознавал: над ним посмеялись. Впарили подделку взамен на разрешение оставить в заповеднике дом. Выставили посмешищем перед всей страной. Он сел в машину, со злостью бросил кофр на заднее сиденье и приказал водителю трогаться. Сам же набрал телефон Барбакина и, услышав в трубке его голос, прошипел, как разъяренная кобра:

– Я тебя уничтожу, подонок… Я подам на тебя в суд… Этот дом больше никогда не будет тебе принадлежать…

Затем Честных примчался в мэрию к Сидоренко и устроил истерику прямо в приемной перед секретаршей. Он молотил кулаками в закрытую дверь кабинета и изрыгал проклятья. Наконец дверь открылась, Денис выпустил посетителя и холодным тоном пригласил чиновника войти. Честных вылил на него ушат помоев, обвинив в особо крупном мошенничестве и сговоре с Барбакиным.

– Ты думаешь, падла, – кричал он, – я не понимаю, что это вы сначала пытались давить на меня через мэрию, вы угрожали жизни моим внукам, а потом решили пойти другим путем! Обменять дом на подделку!

– Сильно ты меня обидел, Виктор Иваныч, – скорбно вздохнул Денис, вклинившись в паузу между ругательствами. – Я думал, мы – друзья, а ты решил все с больной головы на здоровую перевалить. А не хочешь вспомнить хронологию событий? Это ты влюбился в картину и решил заполучить ее на халяву. Ты умолял меня организовать обмен Васнецова на твою вонючую подпись под документом. Вспомни! Барбакин вообще не хотел ее отдавать. Сколько ты его уговаривал! Кто же знал, что картина – фейк? Ты документы «Кристис» видел? Ты независимую российскую экспертизу видел? Ты видел стоимость этюда на сайте аукциона? Вот кто действительно попал в этой ситуации, так это наш Антон Андреич. Столько бабла отвалил. А ты-то че? Ты чем рисковал?

– Именем своим честным! – Честных дал петуха, переходя на писк, и потряс пальцем над головой.

– Нет у тебя никакого имени, – язвительно прошептал Сидоренко. – Ты всегда был шавкой и шавкой останешься. Славы захотел? Решил подарить картину Третьяковке? Похвально. А че ж ты не сделал это по-тихому, благородно. Кто поднял всю прессу, а? Кто светил своей жирной рожей на всех каналах, а? Куда ни ткни – везде Виктор Честных дарит музею картину! Каков красавец! Заварил кашу – вот и расхлебывай теперь сам! Но знай, ты мне больше не друг и помогать я тебе не буду!

Честных вышел из мэрии оплеванным. Поняв, что с Сидоренко как с гуся вода, и здесь прав, и здесь прав, он решил-таки еще раз выместить свой гнев на Барбакине. Ворвавшись в его приемный кабинет и вышвырнув за шкирку очередного несчастного шизофреника, Честных бросил кофр с картиной на кресло и заплевал ядовитой слюной стол и лицо врача. Чиновник буквально харкал на глаза и щеки Антона Андреевича давнишнюю недолеченную мокроту и убеждал, что если не отнимет дом законом, то просто его сожжет. Обладая не столь устойчивой психикой, как Сидоренко, Барбакин схватился за сердце и упал в обморок. Удовлетворенный Честных вышел из кабинета, хлопнув дверью, и буркнул секретарше, что «ее босс, кажется, сдох». Но босс не сдох. Через минуту он поднялся и позвонил Денису.

– Как же так, голубчик? – дрожащим голосом спросил психиатр. – Дом я потерял. Кто же мне вернет деньги? Вы хотя бы отдайте долю, которую я вам выплатил в качестве гонорара?

– Дорогой Антон Андреич, – голос Сидоренко был чист и светел. – Я вам очень сочувствую, правда. Но я выполнил свою нелегкую работу. Разве вы возвращали деньги пациентам, которые умерли или которых вы так и не избавили от паранойи? Разве вы вернули деньги моему протеже Павлу Мустакасу, матери которого хуже день ото дня? Нет. Потому что вы сделали свою работу. Так же и я. Я не виноват, что мой тесть, высочайший эксперт, ошибся. А до этого ошиблась целая плеяда экспертов «Кристис». А вот на «Кристис», кстати, вы и подавайте в международный суд. Я вам в этом помогу.

Осознав, что Денис юридически неуязвим, а стребовать денег с «Кристис» абсолютно нереально, Барбакин опустился в кресло и размешал в стакане с водой пачку нейролептиков. Он понимал, что мучиться будет недолго – от двадцати таблеток быстро остановится сердце. Но все-таки мысль о том, что в этой ситуации он оказался крайним – беззубым терпилой, безвольной овечкой, – выворачивала наизнанку. Он хотел, чтоб кому-то было еще хуже. Он жаждал кого-то уничтожить, над кем-то надругаться. И он понял, кто станет его жертвой. К этому времени подоспела «Скорая», которую вызвала секретарша. Барбакину померили давление, вкололи дибазол и посоветовали не утруждать себя мыслями. Как только врачи погрузились в машину с красными крестами, Антон Андреевич встал и шаткой походкой направился к своему автомобилю. Был вечер, Москву сковали пробки. Барбакин выставил навигатор до центра экспертизы на Болотной набережной. Ехал неспешно, прокручивая в голове каждое едкое слово, которое скажет обманщику Архипу Мустакасу. Вероятность того, что его пациент окажется на рабочем месте, была невелика. Но, к своему горю, Архип оказался в мастерской. Антон Андреевич попросил охранника провести его к главному эксперту. Архип как ни в чем не бывало пожал руку психиатру и пригласил его в тот же кабинет, где еще недавно принимал картину.

– Ну, что скажете, мошенник, взяточник и лгун Иван Иваныч Пупкин, он же Архип Георгиевич Мустакас? – прищурив глаз, выдавил Барбакин. – Настало время расплаты?

– Какой расплаты, вы о чем? – притворился несведущим Архип, хотя несколько часов назад по телефону имел разговор с зятем.

– Да ладно, не хитрите, я как профессиональный психиатр вижу вас насквозь. Итак, первое – вы мне отдадите свой незаконный гонорар, полученный в конверте. – Барбакин сделал длинную театральную паузу. – Второе – я сообщу прессе и всему художественному миру, что вы продажный эксперт, не разбирающийся в живописи, да и к тому же имеющий диагноз «шизофрения». Вашей карьере пришел конец. И наконец, третье – я расскажу вашей любимой внучке, какой вы садист и как вы издевались над своим покалеченным маленьким сыном. В тех подробностях, которые излагали мне вы. И я вам обещаю, ваша девочка никогда, слышите, НИКОГДА не будет вам верить и вас любить. Потому что вы – страшное, омерзительное, больное чудовище. И не должны жить на этой земле.

– Нет, – закричал Архип, закрывая рот руками. – Вы не имеете права рассказывать ничего Поленьке. Это врачебная тайна. Вы дискредитируете себя как профессионал!

– А вы? – мстительно улыбнулся Барбакин. – Вы имеете право давать заведомо ложную экспертизу?

– Это была ошибка! Все ошибаются, и врачи тоже!

– Значит, на сей раз ошибка обойдется вам максимально дорого.

Антон Андреевич вышел из центра экспертизы с поднятой головой. Он был удовлетворен. Он подумал, что зря перевел в никуда пачку дорогих нейролептиков. Подумал, что сейчас приедет домой, обнимет Маришу и съест отличный кусок свинины. Подумал, что реально будет судиться как с «Кристис», так и с Честных. Подумал, что хватит быть терпилой и слюнтяем. Белое, как саван, лицо Архипа, оставшегося в кабинете, тешило его самолюбие. Как я его! Раздавил, словно таракана, всмятку. Пускай теперь дед помучается! Он это заслужил!