Глава 41
Достояние нации
Прошло счастливое лето. Почему счастливое? Да потому, что все получили желаемое. Честных стал обладателем прекрасной картины. Барбакин вернул себе дом, заручившись такими документами, которые закрепили его права окончательно и бесповоротно. Сидоренко заработал приличный гонорар. Архипу Мустакасу поднесли конверт с немалыми долларами за экспертизу. Все выдохнули, дело было сделано. У Антона Андреевича наконец перестал дергаться глаз, он взял отпуск и, просыпаясь каждый день в родном заповедном доме, видя за окном сосны и облака, думал о том, какой же он все-таки молодец. Риск оправдал себя. Он выходил в запахнутом халате на крыльцо, прижимал к себе жену, наблюдал за тем, как внуки кормят морковкой зубров через забор, как кот-ашера играет во дворе с подросшим и уже глазастым серо-белым котенком, и тихонько, по-детски смеялся. Мариша знала: такой смех мужа случался только в минуты счастья. Они так долго прожили вместе и так преданно друг друга любили, что заслужили это счастье вопреки всему. На кухне ждали блинчики с шоколадом и тыквенная каша с абрикосами. Да, заказанные в ресторане, ну и что? Разве бесконечной домашней стряпней измеряется любовь? Держась за руки, как и в студенчестве, они сели за длинный семейный стол – сколько поколений Барбакиных видел этот гигант! – и с аппетитом позавтракали. Жизнь ничего уже не могло испортить… После еды Антон Андреевич погрузился в кресло-качалку и блаженно прикрыл глаза. Хвойный ветерок доносился из окна, колыхая белую занавеску и обдувая лицо. Барбакин думал, что все те люди, которых он ненавидел столько тяжелых месяцев – хитрожопый жук Сидоренко, недалекий тяжеловес Честных, полоумный эксперт Мустакас, – оказались не такими уж и плохими. Все сдержали свое слово, все сделали свое дело профессионально. В конце концов, каждый был искренним в своих порывах: Денис любил деньги, Виктор Иванович любил подлинные вещи, Архип Мустакас любил деньги, подлинные вещи, да еще и зятя с внучкой. После того как все документы были подписаны, а картина передана, они больше не встречались и не созванивались. Да и зачем? Взрослые люди. Каждый понимал, что игра окончена и проигравших в ней нет. Правда, психиатр не оставлял надежды поплотнее поработать с обоими Мустакасами, но те почему-то прекратили свои визиты к нему. Ну ничего, Антону Андреевичу и самому требовался покой. Отдохнет, позвонит им сам, предложит бесплатное лечение в рамках научного эксперимента.
В это же время в недалеких Мытищах наслаждался жизнью и Виктор Иванович Честных. Он тоже взял отпуск, каждый день ездил на рыбалку, зазывая к себе Дениса, но тот почему-то не приезжал. Ну что ж, понятно, дела, работа. Вот починит Честных свой квадроцикл – и Сидоренко точно прискачет к нему на радостях! Жена Татьяна без устали стояла у плиты и готовила блинчики с шоколадом, тыквенную кашу с абрикосами и многое другое – ведь любовь к мужу измеряется домашней стряпней, в которую вкладываешь всю душу! Полосатая кошка приносила в зубах мышей, внуки играли в саду с Тобиком-Бобиком. Честных сидел в кресле-качалке с блаженно прикрытыми глазами – вот оно, счастье! По вечерам он доставал из шкафа кофр, открывал и любовался Верой Саввичной Мамонтовой, строго смотревшей на него из-под кракелюра. Чиновник уже заказал для картины дорогую раму с растительным узором, который вручную выпиливали из ореха. Ложась ночью в супружескую постель, они с Татьяной подолгу обсуждали, как здорово будет смотреться Васнецов на стене, противоположной Айвазовскому. Вот стучится в окно первый луч солнца – и ложится прямиком на картину. «Достояние России» – частенько вспоминал Честных слова Сидоренко. «Надо же, гордость нации будет висеть у нас в спальне напротив кровати, да, Тань?» – Честных млел, закрывал глаза, обнимал любимую Таню и засыпал счастливым. Рама была готова уже через месяц. Честных вызвал мастера на дом, чтобы Васнецов не покидал пределов его комнаты. Мастер – седой мужичок с крепкими руками, надев мягкие перчатки, укрепил картину и посмотрел на нее издалека, оценивающе.
– Ну что скажете, – спросил Честных, распираемый гордостью.
– Дык, хозяин, по мне, рама дороже полотна смотрится, – сказал мужик. – Больно картина твоя старая, темная, в трещинах вся. Ты бы, хозяин, может, ее отреставрировал?
Мастер ушел, а его слова засели в сердце Честных жирной занозой. Легко сказать, реставрировать такого уровня картину! Кому же это доверить? А вдруг испортят, достояние нации, как-никак! Отдашь в официальную реставрацию – заберут картину в какой-нибудь государственный музей (так Денис сказал, а он в этом деле шарит), отнесешь частникам – уничтожат шедевр! С этого момента стал Виктор Иванович сам не свой. По ночам он долго ворочался, блинчики с шоколадом ел без аппетита, все чаще в одиночестве пил водку, закусывая божественными Таниными огурцами, и мрачнел, мрачнел, мрачнел. И вот к октябрю подозвал он к себе любимую жену, посадил за стол напротив, налил «Белугу» и заставил опрокинуть рюмочку.
– Я ж не пью, Витюш, – удивилась Татьяна.
– А сейчас надо, – приказал Честных, и она, зажмурив глаза, выпила водку по-женски, маленькими глотками.
Потом всплеснула руками, поежилась плечами, пропустила поток мурашек вдоль позвоночника и спешно заела все кислой помидориной и бутербродом с домашней кабачковой икрой.
– Вот к какому решению я пришел, Танюша. – Честных тяжело дышал и смотрел ей в глаза. – Васнецова надо вернуть государству.
– Эт как же? – изумилась жена. – Зачем?
– Негоже народному достоянию висеть в нашей спальне, где мы с тобой, извини, храпим, пердим, а иногда и любовью занимаемся…
– Так давай повесим в кабинет, какие проблемы? – недоумевала Татьяна.
– Не в этом дело, – перебил ее муж. – Нечестно это – в одиночку обладать тем, что должно принадлежать людям. Нашим, российским гражданам. Понимаешь? Ее, картину эту, и отреставрируют достойно, и в зал повесят, и освещение сделают правильное. И будут ходить к ней ценители, и любоваться на нее, и гордиться ею!
Татьяна, подперев подбородок двумя руками, неожиданно для себя почувствовала облегчение. Она уже давно ловила себя на мысли, что ревнует мужа к Вере Саввичне Мамонтовой. Ну правда, носится с ней, как с любимой женщиной, каждую свободную минуту только о ней и говорит. Такого с подлинной страничкой Гоголя и какими-то там чертежами петровских времен и в помине не было. Не говоря об Айвазовском. Таня посмотрела на Честных, на его медвежью фигуру, заплывшее тяжелое лицо, детские глаза и от прилива нежности чуть не прослезилась.
– Витюш, какой же ты у меня справедливый. Как же я тебя люблю!
Честных просиял. Верная подруга жизни не подвела и на сей раз. Он окончательно убедился в правильности своего решения и задумал провести акцию великодушия с грандиозным размахом. Через неделю Честных обзвонил все информационные агентства, объявил о передаче государству подлинника Васнецова и созвал небывалую по масштабу пресс-конференцию. Его помощники связались с Третьяковской галереей и заручились поддержкой с одним лишь условием: Третьяковка предварительно проведет собственную экспертизу. Пока картину передавали специалистам, Честных мелькал на всех телеканалах – больших и малых, рассказывая о том, как получил в дар недавно обнаруженный этюд великого художника и посчитал своим долгом передать его в федеральный музей.
* * *
В середине октября вечером Денис со своим тестем Архипом Мустакасом сидели у монотонно бубнящего телевизора, пили пиво с фисташками и разговаривали по душам. Возле дивана стояло восемь початых бутылок, на журнальном столике поверх брошенной рекламной газетки возвышалась гора пустой скорлупы. Внезапно на экране возникло знакомое лицо, и Денис, нащупывая жирными руками пульт, сделал звук погромче.
– Кто это? – спросил Архип.
– Да тот мужик, которому «твоего» Васнецова подарили, – икнул Сидоренко.
По второму каналу выступал Виктор Честных, делая сенсационное заявление перед огромным количеством камер.
– …и поскольку прадед мой, и дед, и отец верно служили нашему Отечеству, то и я считаю своим долгом подлинное творение великого Виктора Васнецова передать в один из лучших музеев страны – Третьяковскую галерею… – говорило крупное, отекшее лицо Честных.
Денис поперхнулся и вытаращился на тестя, будто увидел живого динозавра. Архип медленно поставил недопитую бутылку на пол и с силой выпустил сквозь губы воздух.
– Кретин, гребаный идиот, – сказали они почти одновременно.
– Пап, че теперь будет? – Сидоренко машинально вытирал жирные руки о белый пушистый плед.
– Хана нам всем будет, – выдавил Архип. – Хотя… копия великолепна… но и в Третьяковке не дураки…
* * *
Неделю газетные полосы пестрели заголовками о грандиозном подарке честного подмосковного чиновника. Новость дошла до Вени Чумакова, и он поспешно поделился ею с ничего не ведающим Павликом. Тот, внимательно рассмотрев этюд на фото одного из журналов, только усмехнулся и вымолвил:
– Привет, Вера! Давно не виделись. А ты живешь своей жизнью…
– Прикинь, она будет висеть в Третьяковке. Или в Абрамцево, если так посчитают логичным… – гоготнул Чумаков.
– Даже не знаю, как на это реагировать, дядь Вень, – безучастно ответил Павлик.
– А так, что ты – великий копиист! – с гордостью произнес Чумаков.
– Да знаешь, это в принципе и не копия. Моими руками рисовал сам Васнецов. Только не смотри на меня как на душевнобольного, – хмыкнул Павлик. – Так что, если ее признают оригиналом, я скромно промолчу. А если нет – свистни, и я выкуплю свою Веру. Что-то сильно по ней соскучился.
Веня прижал Павлика к своей груди и погладил по седеющей голове. Как в детстве, руки Чумакова пахли терпентином, а рубашка – конским потом. Павлик с удовольствием вдохнул этот несносный аромат и поцеловал старика в щеку.
– Наша Вера сама решит, где ей оставаться, – сказал он тихо. – Мы, смертные, можем за ней только наблюдать…