Глава 40

Просветление

Вера Петровна открыла глаза и посмотрела на луч солнца, протянувшийся от щели в задернутой портьере до одеяла, накинутого поверх ее слабого тела. Странный вязкий кисель в голове, из которого она многие годы безуспешно пыталась прорваться в реальность, вдруг растворился, мерзкий липкий туман рассеялся, сознание стало светлым, как лежащий на постели луч. Она подумала, что однажды этот луч уже будил ее майским утром и сулил хороший день. Память совершила резкий кульбит, но удержалась на ногах и перекинула ее на пятнадцать лет назад, в свою квартиру, в свою кровать, в свое вполне еще сносное тело. Вера Петровна отчетливо вспомнила, как поднялась, умылась, подошла к шкафу и вытянула оттуда красный комплект белья. Сейчас перед ней была другая комната, другая портьера, другой шкаф. Но она зачем-то подошла к его лакированным дверям, открыла створки, порылась в своих старых шмотках (Павлик перевез все мамины вещи к себе домой) и нашла-таки кружевной бюстгальтер с прикрепленными к нему трусами и нарядной итальянской биркой. Она сорвала бирку зубами и надела лифчик, долго путаясь в застежке на спине. Потом натянула трусы и рассмотрела себя в зеркале. За полтора десятилетия она сильно постарела и похудела. Белье висело на ней как седло взрослой кобылы на новорожденном жеребенке. Тем не менее Вера Петровна, покопавшись еще раз на полках, выудила нежно-розовый мятый пеньюар, накинула его на плечи и вышла в ванную. Сиделка, встретив ее в коридоре, как обычно, пожала плечами – чудачества у подопечной были нормой жизни.

– Доброе утро, Дарья, – с достоинством произнесла Вера Петровна, закрывая за собой дверь. – Сделайте мне кофе и яичницу, пожалуйста.

Сиделка оторопела и кинулась к телефону. Чокнутая бабка, которую порой приходилось кормить насильно, никогда не называла ее по имени и не заказывала завтрак. Набрав номер Павлика, уехавшего по делам, Дарья тут же доложила о поведении и внешнем виде матери.

– Так сделайте ей кофе и яичницу, в чем проблема? – раздраженно ответил Павлик. – Она же не крушит зеркала и не бьет посуду!

– Вот это и странно, – пробурчала сиделка и поторопилась на кухню.

Вера Петровна вышла из ванной посвежевшей, пахнущей зубной пастой. Аккуратно села за стол, положив ногу на ногу, отделила ножом и вилкой кусочек яичницы, отхлебнула кофе.

– Где я была? – спросила она сиделку. – Сколько прошло времени? Я же собиралась заехать за рулонами ткани и поболтать с Натусей!

– Не знаю, Вера Петровна, – смутилась сиделка, – за последние пять лет, пока я у вас работаю, вы не ездили ни за какими рулонами. А с Натусей встречались, да. В тот день, когда сбежали из дома.

Вера Петровна посмотрела на Дарью как на сумасшедшую, но промолчала. Она поела, сложила посуду в раковину и подошла к окну. Май близился к концу, распахивая двери в грядущее лето. Птицы щебетали на ветках, голуби гурлили, собираясь кучками на откосах окон. Вера Петровна отчетливо вспомнила кормушку возле кафе на Третьяковке, в которой была попрана даже надежда на социальную справедливость. Воробьи пролезали сквозь прутья к корму, а голуби – нет. В голове возник образ молодого официанта Тимура, их нехитрый диалог. Потом она встала и направилась к своей машине. А что было дальше? Вот здесь память расставила ржавых капканов, преодолеть которые Вера Петровна уже не смогла.

– Хотите чего-нибудь сладкого? – спросила, стуча кастрюлями, сиделка. – Я буду готовить вишневый штрудель сегодня.

– Спасибо, пока не хочу, – ответила Вера Петровна. – Вы очень вкусно готовите, Дарья. А я что-то устала, пойду отдохну. И погладьте мне, пожалуйста, пеньюар, я оставлю его на стуле.

«Господи, нормальная баба, вежливая, добрая, – подумала сиделка, глядя ей вослед. – Неужели все это время притворялась, издевалась над нами?»

Вера Петровна же действительно сняла с себя пеньюар, оставив его в коридоре, и вернулась в спальню. Закрыла за собой дверь, легла на пол, залезла рукой глубоко под диван и нашарила ключи от своего «Лексуса». Как они там оказались, она не помнила, просто знала наверняка – ключи здесь. Совершенно точно нужно было сесть в машину и поехать. Куда? Куда-нибудь. На склад, за тканью, в ателье к Натусе. Надо было прорваться сквозь капканы памяти и выйти на свет. Барахтаться в мутном киселе сознания она больше не хотела.

Вера Петровна достала из шкафа первое попавшееся платье, надела его, поверх набросила пиджак, сунула ноги в балетки и решительно двинулась к двери. Напоследок стянула с зеркала какую-то темную тряпку, взглянула на себя и отпрянула от неожиданности. В глубине стекла стоял человек в белом – широкие штаны, длинная рубашка, седые до плеч развевающиеся волосы. Вера Петровна хотела закричать, но подавилась звуком, который издало ее горло.

– Вера, не паникуй, это я – Дилерма. Куда собралась? Зачем взяла ключи?

– З-здравствуйте, – трясясь от страха, пролепетала Вера Петровна. – Х-хочу на ма-машине по-покататься. С-съездить п-по делам.

– Да брось, еще не время, – улыбнулся Дилерма. – Положи ключи обратно, и айда, погуляем.

Вера Петровна покорно легла на живот и затолкала брелок с логотипом «Лексуса» к дальней ножке дивана. Затем встала, отряхнулась от пыли и вплотную подошла к зеркалу. Человек в белом протянул ей руку, она послушно вложила свою ладонь в его огромную кисть и шагнула вперед. На удивление, никакой твердой поверхности, отделяющей реальный мир от зазеркалья, не было, и Вера Петровна удивилась, почему она раньше не гуляла по ту сторону своего отражения.

– Ты не узнала меня, Вера? – тепло спросил белый человек.

Вере Петровне стыдно было сказать, мол, нет, не узнала, но она уже любила этого могучего старика и испытывала невероятное счастье, шагая с ним рядом в пространстве цвета белых морозных простыней, что висели во дворе у мамы.

– Ты привозила ко мне своего сына, я поднял его с коляски, – напомнил он.

– Господи, Дилерма, шаман! – подпрыгнула от радости Вера Петровна. – Это ты? Мы же виделись всего десять минут. Ты многое мне сказал, но я ничего не поняла. Уяснила только, что судьба моя изменится к лучшему, а через тридцать пять лет мы встретимся.

– Так вот мы и встретились, – шаман обнял ее за плечи, пока они шагали по бесконечному световому коридору, не имеющему пространственных границ.

– Надо же, – засмеялась Вера Петровна, – встретились под конец жизни!

– После конца жизни, – поправил ее Дилерма.

Вера Петровна подняла на шамана глаза, как маленькая собачка, не понимающая, о чем говорит хозяин, но верящая в него безоговорочно.

– Мы встретились с тобой, Вера, ПОСЛЕ конца жизни, – продолжил как ни в чем не бывало Дилерма. – Я давно умер, ты тоже.

– А как же? Но я же? А почему я тогда в квартире Павлика? – заметалась она.

– Чтобы ответить на этот вопрос, я и решил с тобой прогуляться.

– Долго нам еще? – уточнила Вера Петровна. – Мне натерли балетки, новые, неразношенные.

– Сними и выбрось, они тебе больше не нужны, – посоветовал шаман.

Вера Петровна с облегчением стянула балетки, которые тут же унеслись назад, будто их выкинули из последнего вагона поезда. Вера вдруг осознала, что они движутся с Дилермой на невидимом траволаторе и что их шаги не имеют значения по сравнению с гигантской скоростью самой реактивной дорожки. Из растертых пяток сочилась темно-бордовая кровь, которая впитывалась в пространство, как в шматок медицинской ваты, оставляя мутные следы в абсолютно белом безмолвии. Наконец они остановились. Никакого указателя, никакой двери перед ними не было. Но Дилерма будто смахнул рукой невидимую занавеску, и тонна света схлынула куда-то вправо, обнажая гигантскую лабораторию из трубок, капсул и перешейков.

– Будто плетение твидовой ткани под микроскопом! – ахнула бывшая швея Вера Петровна.

Дилерма улыбнулся и прочитал попутчице лекцию о крови землян и принципе работы стеклянной системы, которую когда-то изложил Павлику. Затем они поднялись по одной из парящих стремянок и уперлись в две капсулы с одинаковым цветом крови, похожей на ту, что сочилась у Веры Петровны из растертых пяток.

– Видишь, между этими капсулами лопнула заслонка, и кровь свободно циркулирует из одной в другую? – спросил Дилерма.

– Вижу, – подтвердила Вера Петровна.

– Ты должна была умереть пятнадцать лет назад, но произошла ошибка, и твоя душа, твоя метафизическая кровь расщепилась между двумя телами, – пояснил шаман. – Ты влилась в родившегося ребенка, который никаким образом с тобой не связан. И теперь ты одновременно угасаешь и растешь вместе с ним.

Вера осунулась. Взгляд ее стал острым, ум сосредоточенным, память кристально прозрачной. Она вспомнила все: удар машины, больницу, странный кисель, наполнивший сознание, из которого она выныривала то в собственную раненую оболочку, то в маленькое тельце, требующее материнского молока. Она увидела себя с одной стороны красивой девушкой, рисующей портреты и флиртующей с молодым ментом, а с другой – безумной бабкой, мытарящей сына и подбирающей кофейные стаканчики. Но главное – она увидела лицо своего мужа, которого ненавидела, будучи старухой, и которого до дрожи обожала, оказываясь девочкой.

– Ах вот, значит, как, Архипелаг, – тихо сказала Вера, – и ты научился любить…

Это откровение было для нее главным. Непонятно, что хотел сказать Создатель, допустив такую оплошность, но ей, Вере Петровне Мустакас, нужно было почувствовать любовь Архипа каждой клеточкой своего тела. И она смогла это сделать, ошибочно примерив на себя тело чужого ребенка.

Дилерма не мешал ее мыслям. Он, прикрыв глаза, покачивался взад-вперед, мыча под нос какую-то мелодию. Наконец, прожив в полном сознании последние свои пятнадцать лет, обдумав каждый шаг и поступок, Вера Петровна тронула его рукой.

– Что еще я должна знать о жизни после своей смерти? – спросила она.

– Приглядись к этим капсулам внимательнее, – попросил Дилерма, – что их отличает от остальных?

Вера наклонилась к трубкам так близко, что они запотели от ее дыхания. Обе капсулы обволакивала еще одна стеклянная оболочка, настолько тонкая, что она заметила ее только сейчас. Скорее даже эта оболочка походила на прозрачную паутину, а капсулы выглядели в ней как мухи, укутанные в кокон пауком.

– Они словно обособлены от остальной структуры, – пробурчала себе под нос Вера Петровна.

– Совершенно верно, – подхватил Дилерма, – система обнаружила ошибку и заблокировала ее, окутав умным стекловолокном. Теперь одна из капсул подлежит уничтожению, а другая будет соединена со следующим отсеком по всем правилам – с помощью фильтра, заслонки и так далее.

– То есть либо я, либо эта девушка умрем, – догадалась Вера Петровна, – и ни в кого больше не превратимся?

– Это так. Просто кто-то из вас исчезнет без права воплотиться в другом теле даже через века, – кивнул Дилерма.

– Но логичнее, если умру я, ведь мой век уже давно подошел к концу, а она так молода…

– Необязательно. У системы своя логика. У нее нет приоритетов: она не жалеет пожилых и не дает дорогу молодым. Это лишь наше земное очеловечивание справедливости. А здесь все решает только ей одной ведомый математический расчет. Разве ты не знаешь случаев, когда из сгоревшего дома спасают стариков, а грудные дети оказываются погребенными под пеплом? Когда столетний слепоглухой дед продолжает ежедневно просыпаться в своей кровати, а его внук-подросток разбивается на мотоцикле?

– Система жестока, – поджала губы Вера Петровна.

– Вовсе нет. Она просто функционирует по своим законам, основанным отнюдь не на привычной морали. Осуждать ее так же бессмысленно, как жаловаться на молнию, попавшую в детскую коляску.

– И что мне теперь делать? – Вера Петровна подняла на Дилерму воспаленные глаза.

– Иди обратно домой. И жди финала.

– Ты меня проводишь?

– Нет, – обнял ее на прощание Дилерма. – Следуй по кровавым следам, которые ты оставила, пока мы шли сюда. Не потеряешься…

Мутно-бурые пятна, расплывшиеся, словно по волокнам промокашки, вереницей уходили вдаль и не обещали конца дороги. Вера Петровна шла, перебирая ногами и одновременно проносясь сквозь световой коридор на скоростном траволаторе. По мере продвижения ее ясный ум затуманивался, голова наполнялась вязким киселем, и она уже не помнила, как и зачем попала в это пронзительно-яркое пространство. Она периодически поднимала руки к глазам и видела то морщинистые, побитые пигментными пятнами пальцы с ногтями, напоминающими детский совочек, то напитанные влагой, ухоженные молодые кисти с красивым нежно-розовым маникюром. Кто она, чьи это ладони и что за следы, по которым ноги сами неслись незнамо куда, Вера Петровна не имела ни малейшего представления.

* * *

Павлик вернулся после обеда с тяжелыми пакетами из «Перекрестка» и рулоном загрунтованного холста для будущих заказов. Свалил все это в коридоре, вымыл руки и пошел на запах вишневого штруделя, наполнившего квартиру. Эпицентром аромата был огромный противень, который Дарья вынимала из духовки.

– Фух, – пыхнула она, вытирая фартуком руки. – На радостях испекла на семерых. Если не против, заберу домой половину.

– На каких радостях? – уточнил Павлик.

– Дык, Вера Петровна пришла в себя!

Павлик покачал головой, но слабый фонарик надежды зажегся где-то глубоко в желудке. Они прошли с сиделкой в комнату Веры Петровны, открыли дверь и нашли мать спящей на диване в пиджаке и платье, из-под задранного подола которого виднелись красные кружевные трусы. Рядом на полу стояли стоптанные балетки, вчера еще совершенно новые, а сегодня выглядящие так, будто в них прошли пол-Земли. Пятки Веры Петровны были стерты до крови, край белого пододеяльника впитал в себя темно-бурую жидкость.

– Мама куда-то выходила? – удивился Павлик.

– Что вы! Да я ж запираю дверь на три замка! – замахала руками Дарья. – Она позавтракала и ушла в свою комнату отдохнуть. С тех пор не выглядывала.

Павлик поднял балетки и посмотрел на подошву. Она пахла заводской краской и не имела следов уличной грязи. Краем глаза Мустакас увидел зеркало с сорванной тряпкой-завесой.

– П-простите, – потупила взор сиделка, – ну мне правда показалось, что она стала нормальной…

Павлик вернулся на кухню, налил себе большую кружку чая и засунул в рот огромный шмат вишневого пирога. Он машинально жевал, не чувствуя вкуса, и тупо смотрел в стену. Если бы стена сейчас разверзлась и пошла вприсядку плясать гопак, Павлик бы не повел бровью. В этом мире удивить его уже не могло ничто…

* * *

Вечер выдался теплым, и Павлик решил съездить в кафе у Третьяковки. Он ни на что не надеялся, готовясь просто вкусно поужинать. Однако, присев за столик и заказав бифштекс, Мустакас заметил знакомую девушку с каким-то мужчиной. Копия Веры сидела на другом конце веранды, и Павлик вновь не видел детально черты ее лица. А вот мужчина был явно не опером Сухановым. Ребенок, живший внутри Павлика, тут же зажмурил глаза и захотел сбежать, но взрослый Павел Мустакас взял себя в руки и попросил официанта немедленно отнести «вон той паре» две порции зефирного мороженого и кувшин свежеприготовленного лимонада. Получив комплимент, девушка помахала ему рукой, а мужчина, сидевший спиной, развернулся и жестом пригласил присоединиться. Спутник девушки показался Павлику знакомым, и когда он подошел к их столу, то узнал в нем Дениса-снеговика, с которым давным-давно познакомился в больнице. Мгновенно у Мустакаса созрел план, и он кинулся к Денису с рукопожатием.

– Дружище! – нарочито радостно воскликнул Павлик. – А я думаю, ты или не ты? Решил рискнуть и подойти! Помнишь меня?

– Конечно! – взаимно обрадовался Денис. – Как не помнить, мы стояли у двери одной реанимации. У тебя погибала мать, а у меня родилась Полька!

– Боже, сколько лет назад это было? – закатил глаза Мустакас.

– Я тебе точно скажу сколько, – Денис захохотал. – Видишь эту красавицу? Это моя дочь! Ей как раз пятнадцать лет.

У Павлика волной побежали мурашки по спине. Он отчетливо вспомнил, как мама лежала в палате и стонала «я – там, я – там», указывая на стену, за которой сосала грудь новорожденная Поленька. Так вот какая связь между Верой Петровной и этой девочкой. Одна родилась, когда другая умирала. И все это происходило в одной больнице за фанерной перегородкой!

– А как твоя мама? – Денис прервал внезапное озарение Павлика. – Да садись же ты, чего стоишь! Официант, несите сюда его заказ!

– Мама жива, но чувствует себя очень плохо. У нее тяжелая деменция.

– Ах да, прости, помню, ты же обращался ко мне по этому вопросу, и я посоветовал тебе врача. Кстати, как он тебе? – Денис разливал лимонад по стаканам.

– Очень крепкий специалист, – ответил Павлик. – Но, понимаешь, болезнь не победить.

– Сочувствую, друг, сочувствую…

– У тебя замечательная дочь, – перевел разговор Мустакас. – И знаешь, я ведь давно ее заприметил. Я часто хожу в это кафе и даже попросил официанта передать Полине мой телефон.

– Зачем? – изумился Сидоренко.

– Я же художник, помнишь? Увидел редкой красоты лицо и мечтал его написать.

– Вот оно как! – опять рассмеялся Денис, забыв, что полтора десятилетия назад Павел признал себя лишь копиистом. – Я всеми руками за. А? Согласна, Поленька?

Поля, все это время смотревшая на Мустакаса с нескрываемым восхищением, запихала в рот шарик мороженого и радостно закивала.

– Я шоглашна… – она наконец проглотила огромный ледяной кусок и выдохнула. – Я согласна. А знаете, мне передавали ваш телефон, но я побоялась звонить незнакомому человеку…

– И правильно сделала, – одобрил отец. – Зато теперь есть повод познакомиться!

– Павел Мустакас, художник, – Павлик встал и протянул Поле руку.

– В смысле Мустакас? – в один голос, округлив глаза от изумления, вскрикнули Денис и Поленька. – У моего любимого деда фамилия Мустакас! – пояснила девушка, пожимая Павлику ладонь.

– Возможно, однофамильцы, – предположил тот, покраснев от неожиданности.

– Архип Георгиевич Мустакас – мой тесть, – продолжил Денис. – Вы с ним не знакомы?

Наступила напряженная пауза. Официант принес бифштекс из рубленой говядины на гриле, наполняя веранду изумительным запахом жареного мяса. В качестве гарнира на тарелке лежали спаржа и запеченные овощи.

– Это мой отец, – тихо сказал Павлик. – Но мы расстались очень давно, больше сорока лет назад.

– Не может быть! – воскликнул Сидоренко. – Я знал, что когда-то у него была еще одна семья, но он ничего о вас не рассказывал!

– Это неудивительно, – вздохнул Павлик. – Я был нежеланным сыном, ошибкой молодости.

– Значит, настало время все исправить! – Денис выглядел неутомимым оптимистом. – Приглашаю тебя в наш дом, будем частью одной семьи. Архип обрадуется, уверен!

– Нет, Денис, – отрезал Павлик. – Отец не обрадуется. Да и я этого не хочу. И могу я вас попросить, ребята, чтобы вы не рассказывали ему о нашем знакомстве?

– Ну хозяин барин, – растерялся Сидоренко. – Да, Поль? Деду – ни-ни.

Оба мужчины перевели взгляд на Поленьку. Она сидела, не шелохнувшись, будто под гипнозом, и смотрела на Павлика как-то рассеянно-странно. Руки ее машинально постукивали вилкой по столу и под этот стук, как под удары поломанных часов, казалось, время пошло не взад и не вперед, а куда-то в сторону.

– Ты постарел, сынок, – внезапно сказала она не своей интонацией, – седина в волосах, уставший взгляд. Мой мальчик… Как же я люблю тебя…

Денис заметался, задергал скатерть, опрокинул от неожиданности вазочку с мороженым, переводя испуганный взгляд с дочери на мужчину.

– Поля, что с тобой? Ты с кем разговариваешь?

Павлик щелкнул пальцами перед лицом девочки, резко хлопнул ее по щеке и бодро обернулся к Денису.

– «Ты постарел, сынок, как же я тебя люблю» – фраза из культового молодежного фильма, – весело пояснил Павлик. – Это такая игра. Говоришь фразу, и друг должен ее закончить. Верно, Поля?

– Верно, – эхом отозвалась Поленька, сдавливая лоб руками, будто пытаясь остановить головную боль.

– Ну что, меняемся телефонами?

Поля, все еще не отошедшая от метаморфозы, продиктовала ему свой номер, и Павлик набрал его в ответ. Затем он встал, пожал руку Денису, поклонился Поленьке и выразил надежду на скорую встречу.

– Паш, а бифштекс? – Сидоренко недоуменно показал на нетронутое блюдо.

– Да опаздываю уже, попробуй сам, здесь его делают отменно! – крикнул Павлик, спешно покидая веранду.

Он шагал к машине, не чувствуя ног. Копия Веры оказалась прекрасной: своими глазами цвета земного шара, снятого на камеру из космоса, своими ямочками-насечками, своими оранжевыми губами. А главное – бесконечно родной маминой интонацией, с которой она призналась ему в любви. И еще – она была внучкой его отца. Видимо, по линии той тощей балерины, ради которой Архип столкнул сына с лестницы. Что ж, тогда все обретало смысл. Не покинь тогда отец их семью, не родилась бы во втором поколении такая прелесть, как Поленька. Не попади Вера Петровна в ее молодое упругое тело, никогда бы не узнала, каким Архип может быть преданным. «У моего любимого деда фамилия Мустакас», – звучала в ушах фраза Поли. Хоть кого-то ты любил, папа. Хоть кого-то, кроме себя.

Павлик шел по улице и ронял слезы. Они падали прямо на асфальт, крупные, как капли майского дождя. Он чувствовал себя счастливым. Но что делать с этим счастьем – не имел понятия. Дома в красном нелепом белье лежала на диване его больная мать. Или она, неземной красоты, сидела сейчас в кафе и доедала мороженое? Павлик вернулся в свою «бэху», бухнулся на водительское кресло и долго сидел, не решаясь завести мотор. Смотрел в окно, теребил связку ключей. В реальность его вернуло чувство голода, по-хозяйски скрутившее живот. Он вспомнил, что так и не нашел потерянные ключи от маминого «Лексуса». «Где-то ведь был второй экземпляр, – подумал он, – надо порыться в шкафах дома. И да, неплохо бы все же поесть». С этой мыслью Павлик, шурша шинами по асфальту, тронулся к ближайшей хинкальной. Перед глазами стояло лицо Поленьки. Теперь он мог позвонить ей и назначить встречу. Встречу где? Встречу зачем? Встречу наедине или вместе с мамой? Дилерма, я нашел копию Веры, что дальше? Незаданный вопрос повис у него на кончике языка, когда в мареве огней Садового кольца появилась фигура шамана. Павлик вздрогнул и зачем-то включил дворники на лобовом стекле. На волне радио неожиданно заиграла мелодия икароса, которую учитель мурчал в перуанских джунглях почти тридцать пять лет назад. Дилерма парил в воздухе, пропуская через белую бестелесность поток машин.

– Расслабься, сынок, – сказал он, не открывая рта. – Система уже все рассчитала. Встречу они назначат друг другу сами.