Глава 39

Нон-финито

Архип Мустакас действительно был взволнован и потрясен. Хотя полагал, что никто не заметил его священного трепета перед этюдом Васнецова. И трепет этот определялся не тем, что он увидел неизвестный доселе подлинник, а каким-то странным ощущением, что к нему в виде девушки-несмеяны пришла Божья весть. О чем, зачем – Архип пока не понимал. Он сидел над картиной, рассматривая каждый штрих. Однозначно, рука Васнецова. Характерный для Васнецова авторский пропуск, непрокрашенный задний план, когда мазок закончился и остался пробел, который автор использует как игру фона. Присущая художнику нон-финито – неоконченность в этюдах, брошенный фрагмент руки, недописанная листва. Типичная для Васнецова подпись красной охрой – буквы вязнут в краске, а значит, подпись была нанесена в момент написания картины, а не позже. Архип, глядя в микроскоп, увеличил первую «В». Без сомнения, васнецовская «В» с двумя выступающими хвостиками сверху и снизу. Причем, очень специфично для конца XIX века, мастер подписывал свои работы «Вик. Васнецов». Позже сказочные предреволюционные полотна он уже подмахивал как «В. Васнецов» или «Виктор Васнецов». Другое дело, зачем он вообще подписал этюд? Наброски, как правило, не подписываются… Но, может, он изначально планировал кому-то подарить «пробник» Веры? Архип навел объектив на красный слезник в глазу Мамонтовой. Черт, какая правдоподобная прорисовка. И бличок на носу по-васнецовски филигранен, не придерешься. И все же что-то Архипу не давало покоя. Он отправил Веру на рентген, и снимок не показал ничего непредсказуемого – отсутствие рисунка в нижних слоях (да кто делает рисунок на этюде?), холст второй половины XIX века, древесина подрамника того же периода, лак люминесцирует светло-зеленым оттенком, что говорит о его приличном столетнем возрасте. Равномерный кракелюр во всех слоях краски и грунта. Можно, конечно, отколупать фрагмент мазка и исследовать на газовом хроматографе – вдруг выявится нехарактерный для того времени пигмент или растворитель, – но этот вандальный способ разрушит и без того поврежденный красочный слой. Нет, Архип этого делать не будет. Тем более, если злоумышленник настолько владеет техникой Васнецова, он точно использует краски «Лефран и Буржуа», а бренд до сих пор выпускает их по технологиям полуторавековой давности. Мустакас лично писал запрос производителю и получил ответ: бережем традиции, делаем по старинным рецептам. Конечно, возможно, французы поменяли растворитель у двух-трех пигментов, но чтобы это понять, нужно расковырять всю картину и, по сути, ее уничтожить.

Архип третий день ходил сам не свой. Казалось бы, угомонись, подпиши экспертизу, получи деньги и гуляй с Полей по земному шару. Перед тобой истинный Васнецов. Но череп буравил раскаленный штопор, будто пытался расковырять костный покров и, как сквозь горло бутылки игристого, кометой выпустить наружу мозги. В этой Вере Мамонтовой был какой-то секрет. И в этом Васнецове был какой-то секрет. Ну же, эксперт, не души свою чуйку, она единственное, что ты развил за свою жизнь! Мустакас лежал ночью в постели с закрытыми глазами и представлял полотна художника: «Три богатыря», «Аленушка», «Бой Добрыни Никитича со Змеем Горынычем», «Воины Апокалипсиса», портрет Архипа Куинджи, автопортрет… В мгновение молния ударила Мустакаса в сердце, и он подскочил на кровати, схватившись за грудь. Автопортрет! На потолке, освещенном полной луной из окна, он буквально наяву увидел, как ложатся на бумагу штрихи углем. Как детская рука уверенно покрывает белый лист светотенями, как рождается под этой рукой портрет молодого художника, до одури похожий на оригинал. Техникой, линиями, дыханием…

– Господи, Павлик! – вскрикнул Архип и задохнулся. – Павлик! Только ты мог нарисовать такую картину!

Не дожидаясь утра, Архип вскочил, дрожащими пальцами схватил телефон и набрал номер Вени Чумакова. Они не общались больше десяти лет. Не виделись, не созванивались. Сонный недовольный голос на том конце трубки произнес несколько матерных слов и, наконец, выдавил: «Але».

– Веня, Веня, это Архип… – Мустакас всхлипывал и тяжело дышал.

– Архип? – удивился голос. – Мустакас? Да я твой номер давно удалил из книжки. Ты что, умираешь?

– Почти, Веня, – вибрировал Мустакас. – Ты мне очень нужен! Можешь приехать в центр экспертизы на Болотной набережной?

– Прямо сейчас? Ты ополоумел, два часа ночи. Я никуда не поеду.

– Ну давай с утра, пораньше, как только сможешь.

– Ну к девяти буду, – буркнул недовольный Веня. – Сладких снов.

Снов, ни сладких, ни горьких, Архипу сегодня уже не снилось. Он еле дожил до утра, ворочаясь с боку на бок. В семь часов принял холодный душ, пшикнул в глаза спрей от покраснения и отеков, наспех оделся и прыгнул в машину. В своем кабинете был уже за час до назначенного срока. Выпил кофе на голодный желудок, накапал под язык сердечных капель. Веня не опоздал. Ровно в девять дверь кабинета открылась, он вошел и, не здороваясь, сел на стул.

– От тебя дико несет корвалолом, – сказал он Архипу.

– Ты тоже сильно постарел, – огрызнулся Мустакас.

Они сидели так друг напротив друга, два институтских товарища, некогда борзых и куражных, а сейчас абсолютно седых, покрытых кракелюром морщин и возрастными пятнами цвета затонированных умброй холстов.

– Ну, здравствуй, – наконец, встал со своего кресла Архип и обнял друга.

Веня на минуту поддался нахлынувшему чувству, прильнул, похлопал товарища по спине, троекратно приложился губами к щеке, но затем осекся, отстранился и принял официальный вид.

– Давай без соплей, – сказал он. – Чего звал?

Архип молча открыл кофр, лежащий у него на столе, и развернул картину лицом к Чумакову.

– Что скажешь?

Лицо Вени преобразилось. Он закрыл рот правой рукой, а левой судорожно пытался достать очки из нагрудного кармана. Когда оправа была водружена на нос, Чумаков приблизился к Вере и провел пальцами по ее лицу, так нежно, как трогают любимую женщину после разлуки.

– Невероятно, – прошептал он. – Мой мальчик, мой сынок, мой маленький бог, как же ты талантлив!

Архип, содрогаясь от слов «мой сынок», перестал дышать, но через минуту взял себя в руки и тихо спросил:

– Это Павлик?

– Это Павлик, – кивнул Чумаков.

– Ты уверен? Не может быть ошибки?

– Без сомнения, – улыбнулся Веня, опрокидываясь в воспоминания, – ему исполнилось пятнадцать лет, он писал Веру у меня на глазах. Я стал свидетелем этого чуда. Я наблюдал за этим несколько часов…

– У него были закрыты веки? – спросил Архип, вспоминая, как Павлик периодически впадал в транс.

– У него были закрыты веки… А где ты взял эту картину? – спохватился Чумаков. – Долгие годы она лежала у меня в мастерской, потом, когда я переезжал, временно отдал кому-то на хранение. И все, она потерялась. Смотри-ка, валялась где-то на холоде, постарела, растрескалась, бедняжка.

Веня продолжал гладить Веру по щекам, шее, рукам, белому платью на груди. Девушка, казалось, вздрагивала от его прикосновения и тихонько рдела кожей. Мустакас почувствовал, что присутствует при какой-то очень интимной сцене.

– Отдай ее мне, Архип, – Веня поднял глаза на друга. – На хрена она тебе? Ну хочешь, я ее выкуплю.

– Выкупи. За два миллиона долларов, – съязвил Мустакас.

– Это ты сейчас так пошутил? – обиделся Веня.

– Это цена, которую заплатил за нее мой клиент на аукционе «Кристис», где картина была продана как подлинный этюд Васнецова.

Лицо Вени за минуту поменяло выражение от внезапного испуга до полного удовлетворения. Через гнев, отрицание, принятие и смирение.

– Браво, – наконец, вымолвил он. – Браво, Павлик. А кто продавец?

– Какой-то английский бизнесмен. Говорят, об этом писали в прессе. И на сайте аукциона есть.

– Я не слежу за прессой, – откинулся на спинку стула Веня, – мне последнее время не до этого. Вера тяжело болеет… Павлик сбился с ног… Но, впрочем, тебе до этого нет дела…

– Ты сказал, сбился с ног? – оторопел Архип. – Это образное выражение?

– Вполне себе прямое. Павлик тридцать пять лет назад встал с коляски. Красавец, умница, был женат. Странно, что ты об этом не слышал. Он очень популярен в наших кругах. Как копиист, конечно…

– А Вера? – сглатывая комок, спросил Мустакас.

– Серьезно? – недобро рассмеялся Веня. – Ты сейчас спросил о Вере? Его величество решило поинтересоваться судьбой бывшей жены, которую он бросил с больным ребенком?

– Не глумись надо мной, прошу. Я только и думаю об этом на закате жизни.

– Вере очень плохо, – смилостивился Чумаков. – Пятнадцать лет назад она попала в аварию, и у нее помутился рассудок…

– Я недавно видел женщину, похожую на Веру. Она рылась в помойных баках и собирала пустые стаканчики…

– Это была наша Верочка…

– Боже, как я виноват перед ними… – Мустакас отвернулся к окну, чтобы Веня не видел его слез.

– Все в твоих руках, – сухо ответил Чумаков. – Ты можешь увидеться с Павликом и поговорить.

– Нет. Нет! – замахал ладонями Архип. – Я не могу. Я не смогу. Иди, Вень. И прошу, не говори о нашей встрече. Пусть считает меня подонком.

– Ты и есть подонок, – беззлобно ответил Чумаков и ушел, хлопнув дверью.

Архип вновь склонился над картиной и, как Чумаков, потрогал Веру пальцами. Нащупал трещины лака, его шершавость, его истончения и проплешины в некоторых местах. Ну да, художники, как правило, не покрывали этюды толстым слоем лака, а зачем? Так, подмахивали слегка поверх высохшей краски. Гениальная подделка. Учтено все, до мельчайших деталей. И ведь ненамеренно! Без жажды наживы! Просто следуя врожденному чутью, тончайшей вибрации, на которую были настроены антенны его мозга. Сынок. Мой сынок. Архип вспомнил эти слова в исполнении Вени Чумакова и грустно улыбнулся. Павлик по-прежнему оставался в надежных любящих руках…

Вечером Мустакас-старший пришел к Поленьке, но она задерживалась в школе. Дома уже были Денис с Ириной. Они легко поужинали суши из японского ресторана и выпили белого вина. Пока Ира готовила сладкий стол на кухне, Сидоренко взял под локоток тестя и отвел его в комнату.

– Пап, ну че? – Денис поигрывал полупустым бокалом в руке. – Прошла неделя, а ты молчишь, как партизан?

– Ты о чем? – хитро прищурился Архип.

– Ой, какие мы непонимающие! – покачал головой Денис. – Архип Георгиевич, не канифольте мне мозги! Где экспертиза на картину?

– На какую картину?

– Ах, ну да, давайте поиграем в игру перед чайной церемонией. Мой ход: на подлинник Виктора Васнецова «Девушка с кленовой веткой». Теперь ваш ход!

– Это подделка, – просто ответил Архип.

Денис дернулся, будто его подрезали лассо, вскинулся руками и выронил бокал на пол. Осколки со звоном разлетелись во все стороны, у ног задрожала лужица «Шато Лафит».

– Пап, ты совсем охренел? Так и до инфаркта недалеко. Что за идиотская шутка?

– Это подделка, Динь, – пытаясь не попасть тапком в стеклянные брызги на полу, повторил Мустакас. – Блестящая, филигранная подделка.

– Да как же так? «Кристис» же все документы приложил. Там до фига всяких экспертов, там даже некий Петр Шлессельман, известный знаток, его фамилия под кучей подлинников стоит!

– Петя Шлессельман! – внезапно захохотал Архип. – Ты серьезно? Да если бы я знал, что экспертиза подписана Петей, я бы с закрытыми глазами сказал, что это паль! Это же Петька Рыжий, наш маргинальный реставратор, он стольким свои фейки втюхал!

Денис, покрытый бисеринками пота, осел в ближайшее кресло и сделался малиново-красным.

– Динь, ты че? Е-мое! – испугался Архип. – Что случилось? «Скорую»?

Сидоренко слабо помахал ладонью, давая понять, что «Скорая» не нужна. Архип побежал на кухню за Иркой, та принесла таблетки от давления и впихнула мужу в рот.

– Ирк, уйди, родная, – отослал ее Денис, – мы с папой тут проблемы решаем.

Архип обмахивал зятя рекламным журналом и беспрестанно прикладывал ладонь к его лбу, будто бы это имело какой-то целебный эффект.

– Динь, ну ты че? Так расстроился, да? – суетился тесть. – Ну эка невидаль, кому-то продали подделку. Первый раз, что ль?

Денис, из ярко-малинового сделавшийся клубнично-розовым, схватил Архипа за ворот рубашки и грубо притянул к себе.

– Папа, – тяжело дыша ему в ухо, отчеканил Сидоренко. – Неважно, что там с картиной на самом деле, ты должен заверить ее как оригинал.

– Я не могу этого сделать, Денис, – отпрянул Мустакас. – Я рискую своей безупречной репутацией, своей работой, своим именем, наконец!

– Папа. А я рискую жизнью. Ирка рискует жизнью. Поля рискует жизнью, – соврал Сидоренко. – Ты многого не знаешь. Это я виноват, я впутал тебя в это дело, – он смягчился и погладил тестя по руке. – Но картина будет подарена одним частным лицом другому частному лицу. Оба – абсолютные дилетанты в искусстве. Уверяю тебя, она нигде не всплывет, и имя твое никогда не будет засвечено. И потом – все же за нее дают немалый гонорар.

– Но я не продаюсь! – оскорбился Архип.

– Все мы продаемся, папа, – вздохнул Денис. – Одни дешевле, другие – дороже. Ты же умный. Ты же мудрый. Ты же любящий отец, дед. Сделай это ради нас всех…

* * *

Ночью Архипа мучили кошмары. Ему снилось, что он мчится, прикованный к коляске, по бесконечной подъездной лестнице. Пролеты летят за пролетами, площадки за площадками, по бокам свистят двери квартир, из которых высовываются головы соседей и кричат ему: «Урод! Черепан! Сдохни!» Он пытается вырваться, барахтает руками и ногами, но позвоночник не гнется, словно спаянный со спинкой инвалидной коляски. Впереди окно – грязное немытое окно, за которым бушует июль. Он хочет вырваться в этот июль, хватает ртом спертый подъездный воздух и несется прямо на свет, сулящий освобождение. Свет становится все ярче, все невыносимее, он зажмуривает глаза и… врубается в мутное стекло. Боль, кровь, отчаянье, отлетевшая спица колеса протыкает трахею. Он кричит: мама! Ма-маааа! Маааа-мааааа! Но крик получается беззвучным и тонет в крашеных стенах, как в затхлой, плесневой вате. Шесть этажей, двенадцать пролетов, сто восемь ступенек…

Архип вскакивает с постели, разрывает на себе пижаму, идет к холодильнику, и, зачерпывая полной ладонью лед для коктейлей, прикладывает ко лбу. Мозг остывает медленно, хлеща по щекам всполохами чудовищных воспоминаний. Архип трясет непослушными руками пузырек валокордина, наливает в стакан лошадиную дозу и выпивает залпом. Садится за стол, всматривается в ночь за окном. Одинокий фонарь с улицы лупит в его кухню прямым ярким лучом. Архип склоняет голову вправо, навстречу лучу, и будто пропускает его через воспаленный разум.

– Господи, какой я дурак! Все же предельно просто!

* * *

Божественный, как показалось Архипу, свет фонаря словно бы вытер копоть с его глаз и явил пронзительную ясность ума. Мустакас подтвердит подлинность этой картины. Но не потому, что на него давит Денис. Не потому, что ему обещают большие деньги. Не потому, что у него нет профессиональной совести. А потому, что он признает гениальность своего сына. Его абсолютный талант. Его мистический неземной дар. Он, Архип Георгиевич Мустакас, семидесяти пяти лет от рождения, признает, что любит своего сына. Любит горько, отчаянно, безумно. Без надежды на прощение. Без права на встречу…

– Ты – велик, Павлик! – прошептал Архип и счастливо, свободно рассмеялся. – А вырученные со сделки средства я переведу Вере на лечение.

Наутро в центре экспертизы на Болотной набережной Денису Сидоренко и Антону Барбакину вернули картину с красивой, пронизанной водяными знаками и проштампованной тремя печатями, бумагой. На двух страницах мелким шрифтом было написано много непонятных вещей, а внизу, жирным курсивом выделен главный абзац:

Заключение: проведенная физико-химическая, стилистическая и искусствоведческая экспертиза показывает, что картина ложится в ряд произведений художника В.М. Васнецова и является подлинником.