Глава 38

Экспертиза

Апрель и май прошли под флагом бесконечных переговоров. Сидоренко разрывался между Честных и Барбакиным, якобы уговаривая того и другого совершить выгодную сделку, хотя оба о ней только и мечтали. Но психиатр отрепетированно заламывал руки и стонал, что, мол, дача-то таких денег не стоит и картина со временем будет иметь гораздо большую цену, чем домишко в лесу. Тем более он присмотрел другой домишко, чуть подальше от Москвы, на берегу Волги. Места шикарные, рядом деревня, парное молочко, а главное – все законно. Честных обещал, что и эту дачу узаконит на века, сделает ее частью заповедника, а кого-нибудь из семьи Барбакиных назначит на должность лесничего, ветеринара или еще какого полезного штатного сотрудника национального парка.

– Да, Вить, вот ты уйдешь с поста, и снова начнется катавасия, – зудел Антон Андреевич, – проверки пойдут, опять меня начнут дергать. И останусь я без дачи, без картины…

– Да я так все оформлю, – убеждал Честных, – что комар носа не подточит. Праправнуки твои будут там жить, зубров-лосей кормить, ни о чем не думая… И Денис мне в этом поможет. Он же гений, да, Денис?

– Не знаю, ребята, – отвечал Сидоренко, изображая усталость от нерешительности сторон. – Как вы скажете, так и будет. Попросите помочь, помогу, нет – так и просто выпью с вами водки. В принципе, Антон прав – картина дороже дачи. Но и дача для него – место святое. А для Вити важен принцип, закон, совесть. Дороже их тоже ничего не придумаешь. Так что думайте, друзья, без меня. Я – человек маленький, мизинцев ваших не стою.

По расчетам Сидоренко, оба были уже готовенькими, как яичница на тлеющих углях. Он с чистой душой взял паузу и дал возможность своим марионеткам канителиться без его участия. А пока больше проводил времени с семьей, катался с дочкой на машине, сажая ее за руль, водил жену в театры и даже решил собрать всех родственников, включая Архипа, Магду, Колю с последней женой и Жорку Суханова на пятнадцатый день рождения Поли. Май выдался холодным, листва куталась в почках, боясь простудиться от ночных заморозков, лужи по утрам еще хрустели тонким льдом, но солнце все дольше засиживалось по вечерам на верандах ресторанов, предвосхищая долгожданное лето. На одной из таких веранд, укрывшись пушистыми пледами, и собралась семья Сидоренко-Мустакасов-Сухановых. Вино лилось рекой, все говорили одновременно, делились новостями, хохотали над свежими анекдотами и косо посматривали на Жорку с Полей, которые как-то не по-братски шептались на краю стола. Денис был пьян и совершенно счастлив. Он любил всех этих людей, чокнутых, переменчивых, со своими насекомыми в извилинах, со своими претензиями друг к другу и все же умеющих забыть обиды и мирно выпивать за одним столом. Денису нравилось думать, что делали они это благодаря ему, некогда замухрышке и неудачнику, безотцовщине и нищеброду, а ныне – большому человеку из мэрии, способному разрулить любые проблемы. Он с удовольствием смотрел на красивую, розовощекую Поленьку, на влюбленного в нее Жорку, на сухую, ярко накрашенную Магду с идеальной балетной осанкой, на ее бывших мужей – уверенного мента Колю и мятущегося художника Архипа. Архип, кстати, последнее время вызывал у Дениса некую тревогу. Тесть похудел, осунулся, побелел шевелюрой и покрылся глубокими морщинами. Вот и сейчас он, сидя рядом с Поленькой, мало пил и напряженно всматривался в Жоркино лицо – не обидишь, не предашь, не бросишь мою внученьку? Сидоренко почувствовал прилив нежности к Архипу, так трепетно любившему его дочь. Он подсел к нему, обнял за плечи и сердечно спросил:

– Пап, че грустишь?

– Да не грущу, Динь, – слабо улыбнулся Архип, – просто чувствую, как проходит время. Вот и Поленька выросла, – голос его дрогнул, – скоро совсем я стану ей не нужен…

– Да, пап, Полька выросла, – подтвердил Денис. – Скоро мы все станем ей не так нужны, как в детстве: ни я, ни Ирка, ни ты… Это закон жизни.

Архип положил руку на ладонь зятя и крепко сжал пальцы:

– Какое счастье, Динь, что вы мне ее подарили, – сказал Мустакас. – Она – лучшее, что было в моей жизни…

– Ну, пап, что-то ты совсем захандрил, – попытался взбодрить его Денис. – Почему было? Что за прошедшее время? Мы все еще живы и проживем ого-го сколько! – У Дениса в голове вдруг сверкнула молния. – Слушай, а не подкинуть ли тебе работенку, пока ты совсем не закис?

От внезапно пришедшей гениальной идеи Сидоренко бросило в приятную дрожь. Он был безумно благодарен тестю и захотел его по-настоящему вознаградить. В отработанный финал Марлезонского балета Денис решил добавить изящную импровизацию, которая внесла бы в это занудное помпезное действо немного радужной пыльцы.

– Па, а подтверди подлинность одной картины, – уже совершенно бодрым голосом сказал Сидоренко. – За большие бабки, 180 тыщ долларов!

– Ты че, ополоумел, Динь? – изумился Архип. – Эт за какую картину такой гонорар дают?

– Один этюдик Васнецова, купленный моим другом на «Кристис».

– Твой друг что, купил Васнецова, сомневаясь в его подлинности?

– Да в том-то и дело, что нет. – Денис раскраснелся и выглядел как распаренный помидор. – Там все чисто, все документы имеются. Просто ему нужна наша, российская экспертиза. Ну такой у него пунктик. Тебе ж не сложно?

– Да нет, не сложно, – пожал плечами Архип. – Это моя работа вообще-то.

– Вот и я говорю, – Денис понизил голос, чтобы не услышали соседи по столу. – Сгоняешь на эти бабки с Полькой в кругосветное путешествие, повозишь ее по миру, музеи покажешь.

Денис задел самую чувствительную струну в душе Архипа. Побыть со взрослеющей внучкой наедине, поездить по разным странам, показать мировые шедевры, подержать в своей руке ее теплую ладошку, ее ускользающие нежные пальчики… Морщины на лице деда разбежались в разные стороны, он счастливо улыбнулся и смахнул слезу со щеки.

– Я готов!

* * *

Убедить Честных с Барбакиным в необходимости российской экспертизы не составило труда. Оба были профанами в искусстве, и оба уже били копытами, чтобы поскорее совершить сделку. Экспертизу полагалось совершить за счет владельца полотна.

– Это десять процентов от стоимости картины, – объяснил психиатру Денис.

– Еще 180 тысяч долларов? – завопил Антон Андреевич. – Да где ж я их возьму, помилуйте? И зачем это вообще надо? Честных готов был принять картину и с имеющимися документами!

– Увы, нет, – сочувствующе вздохнул Сидоренко. – Честных проконсультировался со специалистами, и те сказали, что на зарубежных аукционах возможны ошибки, – вдохновенно врал Денис. – Ну что вы канючите! Мы провернули такое дело! Остался последний шаг!

Примерно эти же аргументы Денис привел и чиновнику.

– Понимаешь, Барбакин настолько порядочный человек, – сообщил он Честных, – что не может подарить картину, не получив бумагу от российских экспертов.

– А где же он возьмет этих экспертов? – спросил Виктор Иванович. – В Третьяковской галерее?

– Ну что ты, конечно, нет. Зачем нам лишний шум? Третьяковка может захотеть выкупить у тебя этот подлинник. Все же Васнецов – достояние России. И ты просто останешься без картины. Есть независимое бюро экспертизы, находится в центре Москвы. Это проверенное место с безупречной репутацией. Туда Антон и отнесет Васнецова.

Антон Андреевич подзатянул пояс и взял еще один кредит. От нервного напряжения последних месяцев он плохо ел, а спать перестал совсем. Квартира стояла в полуразобранном состоянии, потому что Честных заезжал к ним в гости чуть ли не через день. Мариша, с глубокими синяками под глазами, поминутно спрашивала мужа, когда они вернут своего кота-ашера, денно и нощно орущего у соседей. Барбакин, который без согласия Сидоренко уже не делал и шага, звонил ему каждые полчаса.

– Денис, мы соскучились по своему коту, что делать? И куда девать того ошметка, которого вы приперли к нам с «Авито»?

– Ошметка? – негодовал Сидоренко. – Да это ваш талисман! Если бы не он, не видать вам дружбы с Честных. Куда девать? Лечить, холить и лелеять. Свою рысь из саванны можете вернуть, скажете Виктору, что вам ее подарили пациенты.

Единственной радостью в жизни психиатра стало возвращение пятнистого любимца. Барбакин надеялся, что породистый зверь загрызет больного котенка, но ашера проникся к подобрышу неземной любовью, усыновил его, играл и вылизывал ежесекундно.

– Похоже, единственный, кто выиграл в данной истории, – вот это серо-белое чмо, – устало говорил жене Антон Андреевич, показывая на подслеповатого кроху, – поскольку я уже ненавижу все: дачу, картину, себя, тупого мужиковатого Честных…

– Потерпи, Антоша, – утешала его Марина. – И вправду, осталась одна вонючая экспертиза…

* * *

В назначенный день Денис заехал за Барбакиным, и они погрузили кофр с картиной на заднее сиденье «Тойоты». Пока Сидоренко разбирался с рабочими звонками, психиатр тупо смотрел на распустившийся куст сирени у обочины. Ранее вдохновленный любым проявлением весны, отныне врач ловил себя на том, что безразличен к самым прекрасным вещам. Он открыл дверь машины, подошел к кусту и, зажмурившись, сорвал маленький цветок с пушистой кисти.

«Если на нем будет четыре лепестка, – подумал Антон Андреевич, – то все закончится хорошо».

Он специально облегчал себе задачу, ведь девяносто процентов цветков сирени в его детстве были четырехлопастные. И лишь редкие пятилистники сулили счастье.

– Итак, если на нем будут обычные четыре…

Психиатр разжал пальцы и обомлел. На его ладони лежал пятилепестковый, не до конца раскрывшийся бутон… Барбакин взвыл и кинулся к кусту. Все цветы на нем оказались с пятью лепестками. Особый сорт, твою мать… Он вернулся к машине и равнодушно плюхнулся на кресло. Бодрый Сидоренко закончил телефонный разговор и повернул голову к врачу:

– Чем недовольны?

– А кто хотя бы будет экспертами? – вяло спросил Барбакин. – Им можно доверять?

– Обижаете, Антон Андреич, это группа высококлассных специалистов во главе с Архипом Мустакасом.

– Мустакасом? – удивился психиатр. – Знакомая фамилия. У одного моего пациента такая.

– Ну да, это мой тесть. Он, кстати, ходит к вам на приемы, если я не ошибаюсь.

– Ваш тесть? – округлил глаза врач. – Но он слишком молодой для вашего тестя. И имя у него другое. У него больная мать, он является ее представителем.

– Возможно, однофамилец, – предположил Денис.

– Однофамилец? – хмыкнул Барбакин. – Ну не об Ивановых идет же речь!

– А что, у нас на работе в одном отделе два Штольца. И никакого родства между ними нет.

– Подождите, – будто очнулся Антон Андреевич, – ваш тесть, да, конечно, я его помню, он намеренно скрывает фамилию и представляется Иваном Пупкиным…

– Иваном Пупкиным… Ахах! – гоготнул Сидоренко. – Вот выдумщик! Ну да, он слишком известный человек в своих кругах, не захотел светить настоящее имя…

– Извините, Денис, этот человек не может быть экспертом, он серьезно болен, у него шизофрения! И вообще, что за кумовство! Я думал, мы сдаем картину профессионалам, а не вашему тестю!

Сидоренко, уже вывернувший из двора на дублер Садового кольца, резко затормозил и поставил машину на аварийку.

– Что вы несете? – заорал он не своим голосом. – Какая шизофрения? Это известный искусствовед, реставратор икон, знаток русской живописи, его привлекают для экспертизы лучшие музеи страны! Наберите в «Гугле» его фамилию! Его подпись стоит под подлинниками, которыми восторгается вся Россия!

– Позвольте, может, я что-то путаю? – испугался Барбакин.

– Этот человек мне заменил отца, он вырастил мою дочь! Я ему благодарен по гроб жизни! О какой шизофрении речь? Вы сами-то в своем уме? Или уже рехнулись со своим заповедным домом?

Барбакин пробурчал под нос какие-то извинения и ушел в себя. Пока Денис толкался в пробках, психиатр пытался свести в мозгу все данные о своих пациентах, которые он не имел права разглашать. Итак, первое: пожилой Иван Пупкин, который, как выяснилось пять минут назад, является Архипом Мустакасом. (Барбакин незаметно достал телефон, залез в «Гугл» и действительно прочитал об Архипе Мустакасе все то, о чем говорил Сидоренко.) Страдает навязчивыми мыслями о том, что его внучка периодически превращается в его бывшую жену, которую он бросил с больным ребенком. Чувство вины перед женой и ребенком-инвалидом гипертрофировано и рождает в воспаленном мозгу слуховые галлюцинации. Второе: мужчина средних лет Павел Мустакас (вот черт, не помню отчества, нужно заглянуть в документы) с матерью, страдающей деменцией, полагает, что его мать периодически превращается в неизвестного человека, развиваясь от младенца до подростка и далее. Давнее чувство обиды на мать, которая игнорировала его в детстве. Попытка увидеть в поведении беспомощной матери свои поступки и поменяться ролями, дабы взять заботу о ней и компенсировать ее былое равнодушие к нему-ребенку. Как следствие – слуховые галлюцинации, желание приписать больной женщине собственные действия (рисование портретов, изучение языков). Что общего между этими двумя пациентами, кроме редкой фамилии? Убеждение, что их родственники (внучка, мать) живут не своей жизнью. Какой интересный случай! Это повод для эффектной научной статьи в международном журнале! Барбакин впервые за долгое время забыл о картине, о даче, о Честных и вернулся к любимому делу своей жизни – психиатрии. Мысли вращались, как шестеренки в хорошо отлаженном часовом механизме. Павел Мустакас по возрасту вполне может быть сыном Архипа Мустакаса. Антон Андреевич покраснел и подавился слюной от осознания деталей, которых он раньше не замечал. У Павла перекореженная спина, в детстве он мог сидеть в коляске. И сходство. Определенно в их лицах есть некое сходство. Оттенок глаз – в более мутном исполнении у Архипа и в более ясном – у Павла. Кудрявая шевелюра – седая у Архипа и черная с проседью у Павла. Ямочки-насечки. Да, сглаженные морщинами у Архипа и ярко выраженные у Павла – будто кто-то с размаху воткнул нож в кору дерева и оставил там продольный след. О боже, какой я дурак! Как я этого не видел раньше? Получается, что пожилая женщина якобы проживает жизнь девочки, а девочка якобы внедряется в шкуру пожилой женщины. Так полагают двое мужчин, раненные в детстве друг другом. Да это же синхронное расстройство отца и сына! Независимое друг от друга, но явно генетически обусловленное! Господи, да это докторская! Это же Нобелевская премия! Барбакин ерзал на сиденье в предвкушении профессиональной славы. Глаза его горели безумным светом, рот приоткрылся, золотые очки сползли на вспотевший нос. И последнее – неслись мысли-шестеренки, будто смазанные отличным маслом – внучка Архипа является дочерью Дениса!

– Невероятно, – проблеял Барбакин, потирая потные ладони.

– Что вы там бурчите, Антон Андреевич? – поддел его Денис.

– Скажите, а ваша дочь рисует?

– Да, она блестящий портретист, – подтвердил Сидоренко.

– А китайский учит?

– Учит. Это вам дед рассказал?

– Да, Иван Пупкин, – запнулся психиатр, – точнее, Архип Мустакас без ума от вашей дочери, то бишь своей внучки.

Барбакин соврал. Пупкин-Мустакас не рассказывал ему об увлечениях девочки, он только из раза в раз твердил, как любит ее и как не представляет без нее своей жизни. А о портретах и китайском врач узнал именно от Мустакаса-младшего. Пока Барбакин в мечтах получал международную премию за описание нового синхронного генетически сцепленного расстройства, Денис подрулил к зданию на набережной Москвы-реки. Они прошли через арку, позвонили в железную дверь и показали паспорта на пункте охраны.

– Все прилично, – подумал про себя психиатр, – вроде не шарашкина контора.

Далее охранник указал путь до кабинета, где их ждал Архип Мустакас. Увидев вместе с Денисом Антона Андреевича, он дернулся и окаменел, будто хотел сбежать, но был облит жидким азотом и тут же замерз.

– Архип Георгиевич, здравствуйте, – радостно произнес Денис, – вот привел вам важного клиента с не менее важной картиной.

Психиатр протянул Архипу руку и улыбнулся самой широкой улыбкой, на какую был способен.

– Не ожидал вас увидеть, Антон Андреич, – тихо сказал Мустакас, – стало быть, вы меня рассекретили.

– Да, благодаря Денису выяснилось, что ваше имя не Иван Иваныч Пупкин, – продолжал улыбаться Барбакин.

– Ну, надеюсь, это не навредит моей репутации. Мои визиты к вам останутся в тайне?

– Конечно! Врачебная тайна – это святое! Под пытками не смею рассказывать ничего о моих пациентах.

– Тогда перейдем к делу. Посмотрим вашу картину.

Психиатр огляделся. Обычный кабинет. Чистый, светлый, стены с голубыми обоями под покраску, стол, кресло и компьютер. Никаких полотен, никаких статуй, никаких предметов искусства в ней не было. Денис достал из большого крафтового пакета кофр, упакованный в пупырку, долго разворачивал, шурша пузырями. Затем открыл створку, вынул картину и положил на стол. Архип склонился над ней, как коршун, и замер. Антон Андреевич внимательно смотрел за его лицом. В этот момент эксперт показался ему замечательно красивым. Умный, глубокий взгляд зеленых глаз, прядь волос, упавшая на благородные морщины, изогнутые элегантной дугой брови, сжатые волевые губы. Это был не Иван Пупкин с щенячьими глазками, который приносил в кабинет к психиатру свои проблемы. Это был тонкий ценитель, искусствовед, знаток, профессионал. Мустакас взял в руки полотно, держа торец подрамника в раскрытых ладонях, не касаясь пальцами холста. Повертел, всмотрелся в старое дерево, в плетение ткани, хмыкнул и снова вернул на стол.

– Хорошо, – изрек он после этого, – принимаю в работу. В соседнем кабинете нужно будет оформить все документы и произвести оплату.

– Ну а что вы можете сказать по первому осмотру? – засуетился Барбакин.

– Я – эксперт, и пока не проведены определенные этапы экспертизы, я не разбрасываюсь словами, – с достоинством произнес Мустакас.

Барбакин зауважал его еще больше. Денис вызвался заняться бумагами и оплатой, а тестя попросил провести для клиента небольшую экскурсию по заведению. Мустакас нехотя повиновался. Завел Барбакина в пару мастерских, где реставраторы корпели над полотнами, провел в комнату, где стоял рентген-аппарат, показал дорогущий газовый хроматограф. Психиатр подобострастно кивал, когда Архип озвучивал название приборов.

– А какой из этих агрегатов является ведущим в определении подлинности? – поинтересовался Барбакин.

Архип постучал указательным пальцем по своему лбу.

– Вот этот, – сказал он. – Наш мозг, наша насмотренность, наша способность оценивать детали, наши искусствоведческие знания, наша чуйка, наконец.

Антон Андреевич закивал и изобразил крайнее понимание. В коридоре его подхватил Денис, они распрощались с Мустакасом и вышли на улицу, предварительно пройдя процедуру с паспортами и личный досмотр охранников. Сидоренко передал Барбакину подписанные документы. Тот взглянул на квитанцию и ахнул:

– Да здесь же всего тридцать тысяч! Шестая часть оговоренной суммы!

– Официально – да. Остальное – в конверте главному эксперту, – с железом в голосе ответил Денис. – И только не говорите, что вам пациенты платят по-другому.

Барбакин осекся. В любом случае ему это было уже неважно. Остался последний штрих перед обменом картины на дачу. И по тому, с каким трепетом Мустакас смотрел на полотно, психиатр наметанным взглядом определил: эксперт взволнован и потрясен. Как это бывает у ценителей перед настоящим шедевром. А значит, вскоре он подпишет свою бумажонку о подлинности, кошмар последних месяцев закончится, и Барбакин начнет обрамлять кристалл своего озарения в убедительную научную оправу.