Глава 37

Заповедный дом

Антон Андреевич суетился как ужаленный. Постоянно дергал Дениса, звонил ему даже ночью. Где встретиться с Честных? В кафе? В московской квартире? В заповедном доме? Что сделать с картиной? Повесить на стену? Обрамить в багет? Оставить в кофре? Денис отбивался от него короткими фразами, как метелкой от комара:

– Не психуйте, психиатр, дайте подумать.

И придумал вот что. Решил все-таки пригласить Честных в городскую квартиру Барбакина, предварительно замаскировав в ней излишнюю роскошь: вывезти пару мраморных скульптур, дорогие штучки в стеклянных витринах – духи, шкатулки, хрустальные шедевры Баккара – заменить на книги. Убрать с полов пушистые иранские ковры с витиеватым узором, а супружескую кровать в спальне покрыть более простым пледом, спешно купленным на «Вайлдберриз». Квартира Антона Андреевича сразу поблекла, погрустнела, приблизилась к среднестатистической. Жену Барбакина Сидоренко попросил собственноручно приготовить обед, а не заказывать по привычке блюда из ресторана.

– Денис, да я уже двадцать лет ничего не готовила, – возмутилась Мариша.

– Ничего, вспомните, – Денис был непреклонен. – На кухне должно пахнуть домашней едой. В комнатах должно быть сдержанно-аскетично. Вы должны ходить в скромном платье и тряпочных тапочках. Никаких дорогих украшений. Крошечные серебряные сережки и обручальное колечко на пальце – все! Честных должен почувствовать в вас родную душу.

– Но я не ношу серебра, – разводила руками Мариша. – Надену вот эти платиновые гвоздики, никто не отличит.

– Добро, – кивал Денис, расхаживая по квартире и рассматривая, какую бы еще красоту задрапировать ветошью.

Картину решили оставить в кофре, на полке шкафа в кабинете Барбакина, предварительно очистив шкаф от дорогих бутылок коньяка, подаренных благодарными пациентами. Для пущей таинственности в комнате опустили темные шторы и занесли пару светильников. В завершение пятнистую кошку породы ашера, с длинными ногами, шерстью ягуара и рыжими глазами, в которых светился ценник в десять тысяч долларов, отправили к соседям. Взамен Денис взял на «Авито» подслеповатого бело-серого котенка и водрузил его на кровать, к обморочному ужасу хозяев.

– Ну, с богом! – перекрестился Сидоренко и взглянул на бледного Барбакина. – Завтра к девятнадцати ноль-ноль мы будем.

Денис заехал за Честных и привез его к дому психиатра, когда уже стемнело. Юрист был расслаблен, болтлив и, казалось, не придавал никакого значения будущему знакомству. Честных же застыл на пассажирском сиденье каменным идолом и даже не моргал.

– Что-то ты слишком напряжен, Виктор Иваныч, – толкнул его легонько Сидоренко.

– Да как-то нелепо все выглядит, – признался чиновник. – Еду в чужой дом, смотреть на чужую картину. Как чурбан какой-то. Может, ну его на хрен, развернемся и поедем в кабак?

– Ну ты даешь! – рассмеялся Денис. – Какие проблемы? Я просто с одним своим другом приехал в гости к другому своему другу. Ведь таким же образом я и к тебе попал в дом, не помнишь?

– Ну да, вроде ничего особенного, – согласился чиновник.

– О картине я ему даже не заикался, – продолжил Денис. – А зачем? Посмотрим ее спонтанно. Я как бы случайно заведу разговор. Он, радушный хозяин, должен показать. А дальше – как пойдет…

Честных вытер испарину со лба, расправил в области паха взмокшие костюмные брюки, и они вошли в подъезд старинного дома во дворах за Садовой-Кудринской. Денис нажал кнопку винтажного, отороченного бронзой звонка («Вот черт, – подумал Сидоренко, – не заметил, надо было замазать белой краской»), но чиновник на эту деталь не обратил внимания. Как только открылась дверь, навстречу гостям выкатился маленький плешивый кот и начал тереться гнойными глазами о брюки Честных.

– Ох, боже мой, простите, – засуетилась Мариша, хватая котенка на руки. – Недавно к нам прибился, не успели вылечить.

– Да-да, – подметил Денис. – Ребята всю жизнь подбирают бездомных животных, спасают, пристраивают…

– Ох, как это похвально, – обрадовался Честных. – Мы нашу кошку Маняшку тоже на помойке нашли, выходили, обласкали, теперь любимица!

– Знакомьтесь, это Мариша и Антон. А это мой дружище Виктор Иванович! – хлопотал Денис, раздеваясь в просторном холле, откуда накануне убрали дубовые резные вешалки.

– Просто Виктор. – Честных пожал руки хозяевам. – Как у вас вкусно пахнет!

– Да вот решила приготовить шурпу и эчпочмаки, – подхватила Мариша. – Знаете, у меня в детстве нянечка была – татарка, она меня многому научила.

Чиновник вновь радостно закивал, не подозревая, что с самого утра на кухне Барбакиных стряпал приглашенный повар из узбекского ресторана.

– У меня тоже жена сама варит, сама печет, сама консервирует, – признался Честных, – я считаю, что женщина в семье должна создавать уют.

Уселись за стол, Мариша в мягких тапочках, купленных утром в «Пятерочке», разливала шурпу по простым тарелкам (немецкий винтаж Денис заблаговременно спрятал у соседей вместе с орущей кошкой из саванны), раскладывала на блюде дымящиеся эчпочмаки (разогрела в микроволновке), разливала недорогую, но качественную водку. Беседа лилась непринужденно, говорили обо всем и ни о чем. Выяснилось, что Барбакин тоже не любит роскошь, никогда не берет подарки от пациентов («Я же деньги получаю за свою работу!»), обожает рыбалку (ни разу там не был), мечтает купить квадроцикл, да кататься негде. Единственную дачу вынужден продать по не зависящим от него обстоятельствам (эту фразу они репетировали с Сидоренко целый вечер накануне).

– Да что вы? – удивился уже подвыпивший Честных. – Что же за обстоятельства?

– Да видите ли, дачу дед еще строил, все поколения в ней выросли, а выяснилось, что стоит она посреди заповедной зоны. Велено снести. Я волосы рву. Решил вот продать, пока не снесли. Хоть какие-то деньги вернуть, новую себе построить. Покупатель, как ни странно, нашелся, хотя знает, что домик стоит незаконно. Видимо, какие-то связи у него с властью. Может, и договорится.

– А о каком заповеднике речь? – покосился на него чиновник.

– Энский, считай, ближнее Подмосковье, места райские. Кстати, пока не снесли, приглашаю туда на чай. Шашлыки не обещаю, места заповедные, костры жечь нельзя, но чай Мариша заваривает отменный, сама травы собирает.

Мариша, в жизни не собиравшая трав, рьяно закивала. Честных поперхнулся куском эчпочмака и глухо закашлял. Денис вскочил и услужливо похлопал его по спине.

– Это не тот ли двухэтажный дом, с красной черепичной крышей и резным крыльцом? – выдавил багровый от кашля Виктор Иванович.

– Тот… – Антон Андреевич смотрел на Честных растерянно, хлопая ресницами, – а вы откуда знаете?

– Так я сам и распорядился его убрать с заповедной территории, не пойму, как он вообще там стоял все это время до моего правления!

Повисла пауза. Мариша тихо звенела половником, наливая в стаканы абрикосовый компот. Веселый блохастый котенок играл широкой штаниной Сидоренко и неокрепшими зубами кусал его за лодыжку. Из-за стены раздавалось дикое «мао» – так орал у соседей депортированный кот-ашера.

– Вот это поворот… – тихо сказал Денис, отбрыкиваясь от котенка.

– Так это вы на меня давили через московских чиновников и угрожали кражей моих внуков, чтобы я оставил дом в покое? – взревел Честных.

– Боже упаси, Виктор! – ужаснулся психиатр. – Я простой врач. У меня и связей-то никаких нет в чиновничьих кругах. Только Денис в мэрии работает, но я с ним это даже не обсуждал… Я вот единственно грешен, – оправдывался Барбакин, – решил продать дом, хотя, наверное, права уже не имею… А его судьбу уж будет новый владелец решать…

– Я думаю, этот новый владелец на тебя и давил, Виктор Иваныч, – предположил Денис. – Раз он покупает дачу под санкциями, значит, имеет возможность их обойти.

– Похоже, что так, – начал понемногу успокаиваться Честных. – Надо же, какая история… А что, дачу-то вы уже окончательно продали?

– Нет еще, но все документы риелторы готовят… а что, уже нельзя? – робко, потупив взор, ответил Барбакин.

– Да вообще-то уже нельзя… – пробормотал Честных. – Некрасиво получается… Не знал я, что дом таким хорошим людям принадлежит. Но ведь закон есть закон? – спросил он, отведя глаза на стену с приятным натюрмортом.

– Закон есть закон, – поддержал его Денис. – И давайте выпьем за тех, кто в наше непростое время его еще соблюдает!

Они чокнулись и с тяжелыми сердцами выпили. Закон стоял у всех поперек горла. Чтобы как-то перевести тему, Честных снова взглянул на картину.

– Какие чудные грибочки! – тупо сказал он.

– Это мой дед рисовал, – виновато улыбнулся психиатр.

– Да что грибочки! – спохватился Денис. – А знаешь ли ты, Виктор Иваныч, что Антон Андреич недавно подлинник Васнецова на аукционе купил! Я не проболтался, а, Антон Андреич?

И тут вторая часть Марлезонского балета развернулась во всем своем великолепии. Под фанфары вылетели танцовщики в костюмах охотников на дроздов, перья растерзанных птиц парили по всему театру, Людовик Тринадцатый, аплодируя своей постановке, чуть не вывалился из королевской ложи^[23]. Так, по крайней мере, видел сие действо Денис Сидоренко в собственных фантазиях.

По факту события разворачивались с изяществом, свойственным задумке незабвенного юриста мэрии. После сытного ужина друзья отправились смотреть картину Васнецова. Барбакин зажег тусклые торшеры, напоминавшие фигуры оплавленных свечей, достал из шкафа черный кофр и с придыханием распахнул створку. На пьяненького Честных строго посмотрела Вера Саввична Мамонтова, состаренная, покрытая кракелюром и темными пятнами. Взгляд ее, пронзающий насквозь, будто упрекал чиновника за отжатую у врача дачу. Рука мастера чувствовалась в каждом мазке, в каждом изгибе девичьего лица, в каждой букве выведенного имени «Вик. Васнецов».

– Грандиозно, – только и смог вымолвить Честных. – Где ж ты столько бабла-то взял, Антоша?

– Да, Вить, я ведь деньги-то тратить не умею, дорогие вещи мне не нужны, – икая, начал объяснять Барбакин, – а врач-то я выдающийся, и зарплата у меня нехеровая. И прадед мой был гениальным психиатром, и дед, и отец. Скопилось наследство. Куда его девать? А тут семейная легенда. Картина-то раньше моим прапрадедам была подарена, а потом затерялась. Захотелось вернуть, приобщиться к чему-то великому, вечному, понимаешь? Какое-нибудь вложение сделать. Чтобы внуки, правнуки оценили…

– Понимаю, друг, ох как понимаю, – похлопал его по плечу Честных. – Я бы, знаешь, тоже многое отдал, чтобы заиметь такой подлинник…

На этом, по правилам игры Сидоренко, обе стороны взяли паузу. Поохали, помечтали, поцокали языками, обнялись по-дружески и разъехались.

– Ну что? – спросил Честных у Дениса, как только они сели на заднее сиденье машины, заказав, как полагается, трезвого водителя.

– Что? – изображая непонимание, переспросил Сидоренко.

– Что делать-то? – напирал чиновник. – Картину хочу, мочи нет.

– Дык предложи ему дачу оставить взамен, – просто сказал Денис, – раз уж судьба такой шанс дала!

– А как же закон? – застопорился Виктор Иванович.

– А что закон? – удивился Денис. – Я так понял из твоих слов, эта дача стояла там пятьдесят лет и еще столько же простоит.

– А ты бывал на ней? – спросил Честных.

– Да я ваще о ней первый раз услышал, – соврал Сидоренко. – Антон скрытный, знаешь. Я о купленной им картине-то случайно узнал. И то тебе разболтал.

– А совесть? Как жить-то потом с этим? – Честных, словно ребенок, жевал кончик своего бордового в крапинку галстука.

«Как Саакашвили в 2008-м», – подумал Денис и решил, что пришло время бомбить крупными снарядами.

– Как жить, Витя? – он позволил себе фамильярность и перешел на короткое имя. – А как ты живешь с тем, что мы отмазали твоего внука от криминальной истории? А? Ведь мы не знаем, как было на самом деле! Факты говорят, что он был в той комнате. Если ты понимаешь, о чем я. Но мы же исправили факты, правда? И ты как-то с этим живешь?

– Зачем ты об этом? – обиделся Честных. – Мы же друзья!

– Вить, да я не хочу тебя ранить, – обнял его за плечи Денис, – просто я юрист, и такого насмотрелся за годы своей практики… Люди имеют закон и так, и эдак. А потом строят из себя невинных барашков, вспоминая о совести. Тьфу! Ненавижу лицемерие. Ты ведь не такой, не притворщик, не ханжа. Ты же видишь, сидит перед тобой простой врач, заслуженный, но не зарвавшийся. Кошек бездомных лечит. Не ворует. Все деньги вбухал в настоящую ценность, сокровище. Ну че его гнать-то со своей дачи? Ну че, он в этом заповеднике больше насрал, чем твои лоси? Одна-единственная дача у мужика. Он даже постеснялся на тебя выйти, попросить о помощи! Безропотно прощается с родимым домом. А ты ему даже продать его не разрешаешь! Да и ваще, о чем мы говорим? Может, он никогда не согласится обменять картину на дачу? Дач-то этих в России пруд пруди, а подлинник Васнецова один. Что в итоге ценнее?

– Ты прав, ты прав. – Честных прослезился, вытирая кончиком галстука красные глаза. – Он ни на что свою картину не променяет, ни на какую дачу. Какой я наивный идиот… Ты друг, Денис! Ты мне всегда говори правду. Я на правду никогда не обижусь.

– Ладно, не ссы. – Они уже подъехали к дому Дениса и собирались прощаться. Честных пересаживался на такси и держал путь до Мытищ. – Попытка не пытка, верно? Будет оказия, спрошу у Антона.

Сидоренко вышел, мысленно отбивая степ апельсиновыми штиблетами по апрельскому асфальту. Он практически уже сидел в белых штанах на курорте Рио-де-Жанейро, а бесконечный Марлезонский балет подходил к своему грандиозному по красоте и замыслу финалу. Осталось дождаться заслуженных оваций и бесстыжих, дерзких гонораров.