Глава 23

Божья поломка

К лотку мороженого внезапно нахлынула толпа школьников, и продавщица еле успевала раздавать эскимо и стаканчики. Дети загораживали ей «красивого мужчину», который уже минут десять сидел на лавке с запрокинутой головой. Она испугалась, не умер ли он, не потерял ли сознание, и решила подойти, как только обслужит галдящую команду.

Павлик же в это время был далеко за пределами физического мира. Он дошел до знакомого перекрестка (хотя что тут может быть знакомым – на все четыре стороны свет) и ждал своего наставника, позвавшего, по обычаю, в самый неожиданный момент. Дилерма появился в широких штанах и белой рубашке, как привыкли его видеть при жизни (Павлик узнавал через Багатура, ровно десять лет назад шаман умер). Он тепло обнял Мустакаса, потрепав его по черным с проседью кудрям, и провел пальцами вдоль позвонков на спине.

– Рад тебя видеть, дружище, – сказал Павлик. – Ты, как всегда, выдернул меня из суеты сует.

– Мы не виделись несколько лет, – констатировал Дилерма. – Вере, как я понимаю, все хуже…

– Да, мама увядает. Причем не просто увядает, а ведет себя очень странно…

– Будто живет не свою жизнь… – продолжил шаман.

– Верно, – ответил Павлик. – Причем это жизнь ребенка, который растет, развивается и даже наделен талантами.

Они вновь на бешеной скорости преодолели несколько сотен световых слоев и оказались внутри Вселенской лаборатории. С момента первого «визита» прошло почти двадцать пять лет. Дилерма «захаживал» сюда часто, а вот Мустакас более никогда здесь не бывал. И вновь система ослепила его своей грандиозностью. На сей раз изгибы и переплетение труб, капсул и перешейков показались Павлику похожими на кишечник гигантского робота. Он замер от восторга и, наверное, стоял бы так вечность, но Дилерма взял его за локоть и повел куда-то влево. В массиве света, практически в невесомости парили две высоченные стремянки. Шаман предложил подняться по ним на последние ступени и уперся пальцем в отрезок трубы прямо перед глазами.

– Посмотри на эти две капсулы, – сказал он. – Что ты здесь видишь?

Павлик вгляделся. Две капсулы, как и все остальные, были соединены тонким перешейком. Кровь их наполняла одинаковая, бордово-коричневая с розовым отливом, цвета освежеванной печени, пленки которой бликуют на солнце. Но даже не оттенок крови удивил Мустакаса, ему показалось странным, что перешеек, в отличие от остальных отрезков, тоже полон. Он попросил у Дилермы лупу, приложил ее к самому тонкому месту перешейка и увидел фрагмент стеклянной заслонки, что лежала на дне трубки. Фильтр, который в других местах представлял собой многослойное сито, здесь зиял дырой, словно пробитое насквозь зеркало.

– Дилерма! – заорал в догадке Павлик. – Между этими капсулами рухнула заслонка и сломался фильтр. А это означает, что одна и та же кровь беспрепятственно циркулирует между двумя отсеками. – Он запнулся. – Между двумя людьми…

– Так и есть, – сказал Дилерма. – Вот тебе еще одна Божья поломка. Когда мы встречались с тобой в первый раз, здесь все работало идеально. Тринадцать лет назад твоя мать должна была погибнуть, попав под машину. Заслонка, по замыслу, обязана была остановить ее кровь на долгое время. И спустя века, когда бы подошел момент по Божьим часам, фильтр очистил бы ее кровь и она вошла бы вон в ту капсулу, что ответвляется книзу. Но случилось непредвиденное. Под напором клапан сорвало, так же, как и фильтр, и Вера «влилась» в только что родившегося ребенка. В результате душа ее распалась, частично оставшись в своем теле, а частично, неотфильтрованной, ушла в нового человека. Поэтому оба – и твоя мать, и ребенок, который сейчас растет, – это, по сути, расщепление одной Веры, принявшей форму двух разных людей. Причем один человек деградирует, а другой развивается. И поверь, оба страшно страдают.

– Но если в замкнутой системе произошел такой сбой, то по цепочке должны нарушиться и последующие связи?

– Ну на аварийный случай здесь предусмотрена система блокировки соседних капсул. Это, конечно, корежит судьбы многих людей, но зато сохраняет общий замысел Жизни, – пояснил Дилерма.

– Так мама существует еще в каком-то человеке?

– Да, копия Веры живет с вами на одном земном шаре. И чтобы восстановить свою нормальную работу, система (или Создатель, называй как хочешь) рано или поздно должна уничтожить одну из этих капсул.

– То есть убить либо маму, либо того подростка? – догадался Павлик.

– Да. Прости, – грустно ответил шаман. – Именно так. Если умрет один, жизнь другого станет полноценной.

– По сути, я должен желать смерти какой-то девочке или какому-то мальчику, чтобы к маме вновь вернулся разум и деменция остановилась?

– К счастью, от тебя это не зависит. Все решит Создатель, он же система.

– Зачем же ты позвал меня на этот раз, Дилерма? – расстроился Павлик. – Что даст мне это знание? Если я не могу повлиять на ситуацию.

– Попытайся найти копию Веры, – сказал шаман. – Каким бы ни был исход, ты будешь знать, в ком мамино продолжение.

– Но ты, я уверен, знаешь, в ком именно. Ты знаешь, кому принадлежит каждая капсула в этой лаборатории! К чему же эта загадка?

– К тому, что разгадать ее должен только ты сам. Все. Иди. Больше тебя не задерживаю.

Они обнялись, и могучее тело Дилермы постепенно растаяло в руках Павлика. Он почувствовал давление в ушах, как бывает от гигантской скорости, световой коридор мелькал поворотами и ответвлениями, Павлик несся по нему, зажмурив глаза, и буквально с размаху рухнул в собственное тело, сидевшее на Петровском бульваре. Распахнув глаза, увидел над собой женское лицо, и только спустя несколько секунд, попривыкнув к ломоте в спине и размяв затекшую шею, вспомнил, что это продавщица мороженого.

– Вам лучше? «Скорую» не вызвать? – Она выглядела сильно напуганной.

– Нет, конечно, все хорошо, просто я спал, – улыбнулся Павлик.

– Ваша карточка в правом нагрудном кармане, – сообщила продавщица.

– Даже не сомневался в этом. А где мое мороженое? – вдруг вспомнил Мустакас.

– Я взяла его у вас из рук и положила в морозилку. А то оно уже начало капать на брюки.

Павлик увидел жирную каплю на белых широких штанах и поймал себя на мысли, что одевается как Дилерма. «Копировать великих – мой удел не только в живописи», – усмехнулся Павлик. Он размял стопы и подвинул к себе красно-коричневую трость с разводами. Это была та самая палка из перуанского дерева, которую когда-то подарил ему шаман. Она оказалась вечной. С тех пор он менял только набалдашники и ручки. Нынешнюю, латунную, с головой собаки, ему сделал знакомый оружейник из Тулы. Продавщица поднесла Павлику откусанный смородиновый стаканчик, и он, чмокнув ее в щеку, пошел вдоль бульвара. Она, приложив ладонь к месту поцелуя, словно пытаясь удержать его на коже, долго смотрела вслед. Что-то было в этом человеке магическое. С лицом короля и фигурой Квазимодо, он удалялся, стуча тростью, в сторону Сретенки, а она все стояла и вздыхала: вот бы мне такого.