Глава 22

Кровь землян

На следующий день Багатур вновь прицепился к Вальтеру, помощнику шамана, дабы узнать, что все это значило.

– Дилерма лечит парня отдельно от всех. Это решение нашего владыки, – сказал Вальтер.

– Такое было с кем-нибудь еще? – не унимался Багатур.

– На моем веку, а я служу шаману последние сорок лет, – никогда, – заверил помощник.

– И что делать дальше? – напирал Багатур.

– Сколько у вас сеансов, пять? – уточнил Вальтер. – Вот и приходите на каждую церемонию, как полагается. Если что-то пойдет не так, Дилерма даст мне знать.

В итоге Павлик с Верой прожили в кемпинге десять дней. Каждые вторые сутки Павлик приходил на церемонию, и всякий раз Дилерма отправлял его гулять по джунглям. Настроение улучшалось, обеденная похлебка с запахом крысиного яда стала казаться вкусной, бесформенные белые комочки, которые давали на завтрак – то ли слизни, то ли устрицы, то ли мокрицы, – вызвали радостный смех. Белорус Артем, у которого, напротив, в середине «лечения» прихватило сердце, не мог дождаться, когда наконец вернется на родину и ляжет в кардиоцентр. А Павлик с мамой даже не думали о Москве. Каждый раз, когда Вера спрашивала сына, где он гуляет по ночам, Павлик пожимал плечами.

– Не помню, мам. Помню мокрую листву. Помню хлесткие ветки. Помню крики птиц, рык животных, скрипы, вздохи, хлюпанье, шепот, шорох. Помню кромешную тьму. Иногда краешек луны. Помню запахи – влажные, сладкие, горькие, прогорклые, кислые. Больше ничего не помню. Ни дорогу в лес. Ни путь домой.

Ссадины и царапины на теле Павлика не оставляли живого места. Но они его будто не беспокоили. Багатур опять пристал к помощнику и раздобыл какую-то зеленую густую жидкость для обработки ран. Кожа затягивалась и регенерировала буквально за два дня, до следующей церемонии и «прогулки». Багатур тут же разработал в голове план, как добывать и поставлять на родину это средство в промышленных масштабах. В долю взял Вальтера и, кажется, самого шамана, который на земле вел себя вполне расчетливо.

Последняя церемония и последняя прогулка в лесу были назначены на завтра. Павлик нестерпимо хотел попрощаться с Дилермой, сказать ему важные слова, но вне церемонии нигде шамана не встречал. А отвлекать его от песнопения и ритуала с отваром он бы не посмел. В назначенные шесть часов вечера Павлик снова пришел в малоку вместе с остальными людьми, и так же после воскурения пало санто и затягивания икароса шаман велел ему погулять. Павлик, немного раздосадованный, что прощального разговора не состоялось, пошел в кромешно темные джунгли, вновь прорываясь сквозь заросли, сдирая в кровь ладони и босые (сандалии давно порвались) ступни. В какой-то момент среди лиан, кустарников и деревьев показался просвет, будто кто-то издалека помигал фонариком. Павлик пошел на него и оказался на узкой, утоптанной тропинке, ведущей прямо к горизонту. На стыке джунглей и неба висел огромный лунный диск, освещающий путь. Павлик двинулся в направлении луны, но она не отдалялась, как это обычно бывает, а, наоборот, становилась все ближе, словно была не спутником Земли, а каким-то лежащим на горизонте предметом. Лунный блин разрастался до небывалых размеров, кратеры становились все более выпуклыми, шероховатыми, и спустя полчаса Павлик понял, что идет уже не по земле, а по поверхности Луны. Шагать было гораздо легче, чем в джунглях, ничто не цеплялось за ноги, змеи-лианы не стягивали грудь, руки освободились, плечи расправились, и даже линия позвоночника из S-образной превратилась в прямую, словно отрезок от точки А к точке В. Луна вскоре тоже «закончилась», и Павлик ступил в яркую световую трубу, по которой тело просто плыло, как по реке, влекомое течением. Справа и слева от трубы были ответвления, при желании можно было свернуть в любое из них, но Павлику казалось, что нужно плыть дальше. Впереди он увидел знакомый перекресток, как тот, где он впервые встретил Дилерму, и понял: пора остановиться и ждать. Свет, как и в первый раз, слепил глаза. Павлик подумал, как хорошо бы купить солнечные очки, что продавались в Москве прямо на улицах. Он, честно говоря, мечтал о таких очках давно, потому что они делали любого человека крутым, похожим на героев зарубежных боевиков, но боялся признаться в этом маме: очки стоили половину ее зарплаты. Наконец на горизонте светового потока показалось белое матовое пятно. Мысли об очках сразу оставили голову, ибо смотреть на это пятно было комфортно и радостно.

– Дилерма! – закричал Павлик, не дожидаясь, пока фигура приобретет резкие очертания. – Я здесь! – и замахал рукой.

Шаман приблизился, крепко обнял Павлика и засмеялся:

– Привет, торопыжка!

– Я завтра уезжаю, я хотел с тобой попрощаться! – смутился Павлик.

– Нет никакой разницы, уезжаешь ты или остаешься, находишься ты в джунглях или в своей Москве. Как ты понял, мы общаемся с тобой не в физическом мире. А тебе до этого перекрестка – рукой подать. Просто задремать и выйти из тела.

– Так мы будем видеться и впредь? – обрадовался Павлик.

– Конечно, дружище, – прошелся пальцами по его ровным позвонкам Дилерма. – Только уж прости, поскольку хлопот в обоих мирах у меня гораздо больше, чем у тебя, я буду звать тебя на встречи сам.

– Как скажешь…

– И всякий раз буду ждать тебя здесь, на этом перекрестке. А теперь следуй за мной, я кое-что покажу.

Они пошли, или даже поплыли, сначала неспешно, потом все быстрее, стремительнее, и, наконец, достигли такой скорости, что у Павлика заложило уши. Он подумал, что, если бы по краям светового потока росли деревья или стояли дома, они мелькали бы в глазах, как мушки. А если это планеты и звезды? А если это галактики?

– Ты хочешь спросить меня, с какой скоростью мы движемся? – предвосхитил его вопрос Дилерма.

– Да.

– Ты мыслишь земными категориями, – продолжил шаман. – Скорость – это расстояние, поделенное на время. А мы с тобой вне времени и пространства. Мы просто нанизываем на себя свет и уходим вглубь него, чтобы перейти на следующий уровень потока.

– Я не понимаю, – сказал Павлик.

– Тебе, девятнадцатилетнему, и не надо, поживи с мое, и поймешь.

– С твое – это сколько?

– Мне тысяча триста восемьдесят шесть земных лет.

– И ты не умер? Ты все эти годы провел в своем теле? – изумился Павлик.

– Нет, конечно, – засмеялся Дилерма, – сейчас ты все увидишь.

Они остановились, или, по крайней мере, Павлику так показалось. Дилерма сделал жест рукой, будто открывал невидимую завесу. И действительно, тонна света схлынула куда-то в сторону и обнажила невероятную по своему великолепию конструкцию. Если бы Павлик был в привычном мире, он сказал бы – от горизонта до горизонта, от земли до неба. Так вот, насколько можно было видеть вширь и в высоту, перед ним предстала система стеклянных трубок разной толщины и оттенков, которые входили одна в другую и соединялись еще с тысячами иных труб. Однажды Вера принесла Павлику с «Большевички» образцы разных тканей – штук двадцать квадратных лоскутков – и приложила к ним лупу.

– Смотри, какое плетение нитей, – сказала она. – Везде разное. Где-то толще, где-то тоньше. Это и создает фактуру ткани, ее плотность, ее узор.

Так вот, стеклянные трубки были похожи на переплетение нитей, которое создавало особый, неуловимый для взгляда рисунок. Каждая труба на всем своем протяжении имела множество утолщений, своеобразных капсул, которые перетекали в узкие перешейки, а те, в свою очередь, вновь расширялись, превращаясь в следующую капсулу. И по всей этой системе струилась, переливалась, просачивалась через соединения красная жидкость разных оттенков – от ярко-алой до багрово-коричневой.

– Боже, какая палитра, – восхитился Павлик, – от киновари до ализарина малинового и красной охры. Что это такое?

– Это кровь землян.

Павлик поперхнулся. Он сразу вспомнил детскую поликлинику, куда его возила мама сдавать анализы. В коридоре фанерной стеной были отгорожены около десятка медсестер в белых халатах, чьи головы виднелись сквозь окошки в форме средневековых бойниц. К каждому окошку был приставлен стул, где сидел дрожащий ребенок. Павлика подвозили прямо на коляске. В бойницу он протягивал правую руку, которую сразу цепко хватала женщина в белом. Достав черный узкий скарификатор с жалом посередине (о боже, он выучил название этого инструмента инквизиции), медсестра остервенело протыкала им подушечку безымянного пальца и приставляла стеклянную трубочку, по которой кровь поднималась вверх. Он помнил колер этой жидкости – от насыщенно-красной, когда чувствовал себя неплохо, до бледно-розовой, водянистой, когда тяжело болел.

– Эту кровь выкачали из людей? – отряхнулся от воспоминаний Павлик.

– Нет, это аллюзия, схема, модель физического мира живых, – пояснил Дилерма. – Система контроля и управления, скажем так. Кровь, с одной стороны, гипотетическая, но с другой, если кому-то придет в голову взять ее пробы в данном участке трубки, то она окажется идентичной крови конкретного человека на Земле, который либо живет, либо умирает, либо в процессе перерождения.

– Я ничего не понял, – признался Павлик.

– Смотри, – Дилерма подвел его ближе, – возьмем вот этот отрезок трубы, – он показал на утолщение с темной, почти бурой кровью, в которой мерцали крошечные частицы. – Это я. Мерцающие частицы указывают на мои сверхчеловеческие способности. Темный оттенок говорит о том, что скоро моя физическая оболочка умрет. Лет через десять. Дальше, видишь, кровь перетекает в тонкий перешеек, у которого стоит заслонка.

– Вижу, – завороженно сказал Мустакас.

Действительно, дальнейшее течение этой дозы крови было перекрыто стеклянной дверцей.

– Что это значит?

– Это значит, – продолжил Дилерма, – что после смерти я какое-то время буду бестелесным. Может, век, а может, и тысячелетие. Пока заслонка не откроется, моя кровь не пройдет через фильтр (Павлик и правда увидел нечто похожее на многослойное мелкое сито) и не вольется в новую жизнь, новую оболочку.

– То есть пока мы не можем сказать, когда эта заслонка сработает?

– Совершенно верно.

– А кто этим управляет? – спросил Павлик, еле дыша от восторга.

– Этого даже я не могу сказать, – вздохнул Дилерма. – Полагаю, что Создатель. Хотя, судя по тому, что система трубок периодическим дает сбои…

– Какие сбои?

– Ну это бывает крайне редко, раз в столетие, например…

– Не томи, Дилерма!

– Видишь вот этот отрезок жизни, тьфу, трубы? – он показал на расширение в виде небольшой капсулы. – Это ты!

Павлик замер, разглядывая ярко-красную кровь с примесью каких-то черных нитей.

– Черные нити – это болезнь, верно? – сообразил Павлик.

– Верно. Но это как раз нормальное явление, так было задумано. Когда ты вылечишься, нити растворятся. Поломка заключается не в том.

– А в чем?

Дилерма достал из кармана большую лупу на черной ручке, какая была у мамы, и приложил к капсуле жизни Павлика.

– Видишь, стенки как будто запотели…

Павлик пригляделся и вычленил на стеклянном сегменте выступившую красную росу – капелька больше, капелька меньше, но она покрывала всю капсулу.

– Стекло, в котором заключена твоя кровь, имеет поры и пропускает влагу наружу, – пояснил шаман. – Это означает, что твоя земная оболочка не держит душу внутри. Поэтому ты можешь выходить за ее рамки. Поэтому ты здесь. Но так быть не должно! Категорически! Это поломка системы!

– Поломка, ты уверен? – прищурился Павлик. – Не задумка Создателя?

– А ты хитрый, – потрепал его по щеке Дилерма. – Нет, это сбой в работе. Как текущий кран или унитаз.

Они долго ходили вдоль системы труб, трогая пальцем участки с нежно-розовой кровью – здесь недавно родился младенец; с буро-ржавой кровью – умирал старик; с гнойной кровью – кто-то мучился на больничной койке. Павлик внимательно рассматривал отрезки «межкровья» – тонюсенькие трубочки с заслонками и фильтрами, которыми управлял Бог. Надо же, думал Мустакас, какое великое множество жизней полагают, что они протекают сами по себе, а в реальности запланированы, заряжены здоровьем или болезнями, снабжены талантами – иная кровь просто переливалась, как перламутр, или избавлены от них – тусклая, мутная жидкость.

– Итак, зачем я тебя сюда привел? – Дилерма обнял за плечи своего подопечного.

– Чтобы познакомить с самой грандиозной лабораторией во Вселенной, – нашелся Павлик.

– Да. И доказать, что ты уникум, прекрасная ошибка Бога. Или его задумка. А черных нитей в твоей капсуле со временем будет действительно меньше. Ты станешь ходить. Не так, как все, но тем не менее. Пойдем, я как раз допеваю последний икарос в малоке, а ты возвращаешься в палатку. Не прощаюсь, увидимся.

– Даже через десять лет, когда ты покинешь свое тело?

– Даже через двадцать. Запомни. На том самом перекрестке. Когда я позову.

* * *

Этой ночью Павлик вернулся в палатку позже обычного, окровавленный, окрыленный, рухнул на матрас и сразу же уснул, не успев натянуть на себя простыню. Утром собрали нехитрый чемодан. Багатур отдал Павлику запасные модные кроссовки, и вместе с Верой они пошли в центр кемпинга прощаться с помощником Вальтером. Тот пожал Павлику руку и вынес из малоки красивую трость – красно-коричневую, с разводами из местной породы дерева.

– Это тебе от Дилермы, – сказал Вальтер на английском. – Честно говоря, владыка никому никогда не делал подарков.

Багатур перевел, к Павлику подошли соседи по палатке и начали тепло обнимать его, даря какие-то мелкие сувениры. Вера даже не пыталась сдержать слез, у Павлика тоже застрял ком в горле. Его, кроме мамы, никто никогда не любил. Турок поохал и начал было складывать стоящую у входа малоки коляску.

– Нет, – сказал Павлик. – Этот агрегат я оставляю здесь. Пусть вдохновляет каждого, кого судьба сведет с Дилермой.

Багатур, уловив суть фразы, снова перевел ее на английский. Компания засвистела, зааплодировала, парень с красной сыпью, уже родной, расцеловал Мустакаса в обе щеки. Павлик похлопал приятеля по плечу. Где-то там, в лаборатории Вселенной, была и его капсулка крови с заложенной болезнью. Какие вкрапления плавали в красной жидкости, исчезнут ли они когда-нибудь? Павлик искренне хотел всем исцеления. Опираясь на трость (все же гипноз, под действием которого он гулял с прямой спиной пять ночей, прошел), Павлик под руку с мамой отправились к катеру, ожидающему у маленькой пристани на берегу Амазонки. Багатур, сделав около двадцати фото коляски, навсегда оставшейся в кемпинге, бежал за ними. Что он там обещал Аллаху? Больше не возить сюда людей? Ну это он погорячился, сорри. Фотографии с брошенной инвалидной коляской станут лучшей рекламой для тех, кому он еще не продал свой тур. Багатур предвкушал большие деньги. Павлик предвкушал поступление в Строгановку или Глазуновку. Вера предвкушала, что сын каждый вечер будет возвращаться домой и говорить ей: мама, я гулял…

* * *

Дорога домой не была простой. Павлика раздирала боль в спине, но теперь эта боль им не руководила. Она была, она грызла, она изматывала. Но не господствовала, как раньше, не царила, не верховодила. Он научился с ней жить, с ней справляться. Он обуздал и объездил ее, как объезжают строптивого, непокорного жеребца. Он мог управлять ею.

В Шереметьево их встречал Веня Чумаков. Он по привычке искал в толпе женщину и парня на инвалидной коляске. Но Вера с Павликом вышли к нему налегке, с полупустым чемоданом. Мустакас-младший опирался на трость, но это лишь придавало шарм его мужественной, повзрослевшей фигуре. Веня закрыл лицо руками и зарыдал. Вера упала к нему в ноги и, слезными ресницами намочив пыльные ботинки, покрывала их поцелуями…

– Венечка, спаситель, родной, бесценный…

Веня поднимал ее с колен и целовал макушку, прижимая к себе, словно маленького котенка. Виновник столь разрывающих эмоций стоял в турецких кроссовках и во весь голос, не стесняясь пассажиров, плакал. Стоял на своих двоих. Как все. Как любой, не избранный Создателем, здоровый человек…