Глава 24

Глаша

Как ни странно, Павлик, затравленный ребятами в детстве, быстро привык к тому, что нравится женщинам. После того как он поступил в Строгановку, почти все однокурсницы оказывали ему знаки внимания. Угощали свежеиспеченными пирожками, звали на дни рождения, приглашали на медленные танцы. Впрочем, других Павлик и не танцевал. Отставив трость, он держал девушек за талию, удерживая равновесие одновременно сам. За счет этого юным девам казалось, что он как-то особенно крепко обнимает, не чета другим. И об этом даже ходили легенды.

С первой стипендии Павлик купил маме платье, а со второй – солнцезащитные очки в переходе метро, в которых выглядел как Джеймс Бонд. Носил их практически до зимы, так жаль было расставаться.

– Без шапки, но в очках от солнца, – смеялась мама, когда он, подмороженный, приходил вечером домой.

Вера не могла нарадоваться наступившей жизни. Распад страны, расцвет бандитизма, рэкет, разруха, приватизация заводов – все это было лишь негромким волнующим фоном, в то время как главное счастье – самостоятельность сына и учеба в университете – не могло затмить ничто. Вера каждый день спрашивала, с кем он общался, о чем беседовал, куда ходил, и оставалась довольна: Павлик перестал быть для общества «Черепаном». Совала денег и, пока он отнекивался, убеждала:

– Это на девочек, сынок. Угощай их газировкой, води в кино, покупай йогу`рты.

Вера смешно говорила это слово. И правда, первые импортные йогурты в разноцветных маленьких стаканчиках Ehrmann стоили четверть стипендии. Они продавались в стеклянном киоске возле Строгановки, и Павлик радовал ими своих подружек, когда только позволял кошелек.

Спина продолжала его мучить, и Веня Чумаков, которого Вера уже причислила к лику святых, нашел ему коммерческую клинику, где делали хороший массаж. Павлик ходил туда дважды в неделю. Поначалу массажисты попадались разные – здоровые мужики, прыщавые парни, женщины с сильными руками и… Глаша. Глаша училась на лечебном факультете первого меда, мечтала стать фтизиатром и подрабатывала массажистом по вторникам. График посещения у Павлика был плавающим, поэтому с Глашей они совпадали раз в месяц. Затем дважды в месяц, затем трижды, затем – почти постоянно. Причем Павлик для этого ничего не делал. Делала Глаша. Она задвинула учебу, лекции, зачеты, коллоквиумы для того, чтобы видеть Павлика как можно чаще. Ей нравилось в нем все: как он стучал тростью по коридору, приближаясь к кабинету; как со словами «извините, можно?» заходил в дверь; как, потупив взор, раздевался на стуле до трусов (Глаша подглядывала в этот момент из-за ширмы); как обнажал красивую татуировку на бицепсе с лицом строгой девушки; как ложился на живот, морщась от боли, и предоставлял ее рукам свою мощную, искореженную спину. Что это была за спина! Перепаханная малороссийским плугом земля, вывернутая большими глыбами, застывшими рядом с доисторическим хребтом динозавра. Хребтом, найденным фрагментами, а потому схваченным толстой проволокой в местах соединений. Все это бугрилось, вспучивалось, волдырилось, как кипящий чан, как харкнувший лаву вулкан, уставший после извержения. Мышцы, перекачанные, перетруженные, незнамо как держали эту конструкцию и поэтому требовали расслабления. Требовали ее, Глашиных, заботливых рук. И руки сами тянулись к этой грубой пашне и мяли, мололи, измельчали каждый кусок застывшего чернозема. Павлик всякий раз постанывал от боли и наслаждения, прикусывал губу, вытирал о подушку капельки горячего пота со лба. Глаша же, в мокром от напряжения халате, по окончании сеанса откидывалась в кресло и глубоко дышала.

– Знаешь, что, – как-то сказала она, – а это похлеще секса.

– У меня не было секса, – признался Павлик.

– Даже с этой? – она указала на тату.

– Это Вера Мамонтова, она жила в девятнадцатом веке, портрет Васнецова, – улыбнулся он.

– Тогда ладно, – успокоилась Глаша. – Вообще-то у меня тоже не было. Но на видеокассетах, которые у нас в меде передают из рук в руки, порно выглядит именно так.

Павлик не знал, как реагировать, но понял, что в следующий раз должен купить массажистке стаканчик «Эрмигурта». Он не понимал, нравится ему Глаша или нет. Она походила на милую ухоженную домашнюю мышку. С карими глазами-бусинками, острым носиком, выступающими передними зубками и нежной белой шерсткой. Глашины волосы, гладко зачесанные назад и собранные в тощий хвостик, были абсолютно белыми от природы. Светлые бровки, прозрачные реснички, которые она густо красила черной тушью. Розовая помада на губах. Глаша оказалась целеустремленной мышкой. После третьего «Эрмигурта» она закрыла кабинет на замок, предварительно наклеив на дверь записку «Ушла на 10 минут», и начала раздевать Павлика, который, собственно, только оделся. Все остальное сделала сама. Это оказалось легче, чем мять пашню-спину. Они уложились в десять минут. После этого Павлик ушел с ощущением, что изменил васнецовской Вере. Он погладил себя по плечу, и Вера из-под рукава рубашки безмолвно сказала, что не обижена, но на Глаше теперь он обязан жениться, а как иначе.

Глаша росла в огромной семье. Трехкомнатную квартиру занимали три бабушки, мама с папой и четверо детей, среди которых Глаша была средней. Павлик в двушке жил с мамой вдвоем. Выбор казался очевидным.

– Мам, а если представить, что я приведу в дом женщину? – спросил однажды Павлик Веру.

– Конечно, сынок! – не задумываясь, ответила та. – Если только она не цыганка с золотыми зубами и ей не сорок лет, я буду очень рада.

– Нет, мам, она младше меня на два года, учится на врача. Она делает мне массаж.

Вера подавила накатывающую слезу, сморщила щеки сына двумя ладонями и поцеловала его в нос.

– Павлик, я мечтаю о большой семье. Я хочу знать, что ты останешься не один, когда я умру. Поэтому, даже если она писает мимо унитаза и моет потолок половой тряпкой, я согласна.

Вера была недалека от истины. Глаша в быту оказалась ее полной противоположностью. Она включала конфорку и вспоминала о ней, только когда кастрюля подгорала, она пекла абрикосовый пирог фруктами вниз, она мыла пол и оставляла на паркете большие водяные разводы, из-за которых доски со временем прогнивали, она могла вытереть чашки полотенцем для ног, по ее же вине оказавшимся на кухне. Вера все это стоически выдерживала. Расписались молодые быстро. Свадьбу сыграли дома, пригласив трех Глашиных бабушек, родителей, сестер и братьев. Со стороны жениха были Вера и Веня Чумаков. Веня, съев оливье, селедку под кольцами лука и картофельный пирог, выпил водки, крикнул «горько» и тихо спросил Веру:

– А что она умеет делать? Невеста?

– Умеет сжечь суп, – скромно ответила Вера.

– А еще?

– А еще двухчасовой массаж спины.

– Хрен с ним, с супом, – подытожил Веня.

* * *

Вера, чтобы не сойти с ума под одной крышей с Глашей, перебралась на время к своей подруге по «Большевичке» Натусе Пиратовой. Натуся как раз недавно развелась и жила в однушке на «Бабушкинской». Кроме того, месяц назад Пиратову уволили с фабрики за хищение имущества – вынесла отрез синего бархата, из которого хотела сшить платье заказчице частным образом. Раньше такие эксперименты сходили с рук, но, когда предприятие стало акционерным обществом, контроль ужесточился вдвое. Натуся по натуре была изобретательной, и как только осталась без мужа и без дела, дала волю фантазии. Она предложила Вере заняться коммерцией и влиться в ряды челноков, курсирующих между Россией и Турцией.

– Нас же посодют! – киношно испугалась Вера.

Они сидели вечером в панельной однушке на Чукотском проезде и пили пиво с вяленым карпом.

– У нас свобода торговли, президент сказал! – объяснила слегка осоловевшая Натуся. – Таможенные пошлины отменены. Граждане могут ввозить в Россию из-за границы любые товары, закупать и продавать продукцию без специального разрешения, – она зачитала вырезку из какой-то газеты.

Вера тут же вспомнила Багатура и через Веню Чумакова взяла его контакты.

– Приезжай, – сказал Багатур, когда она позвонила ему с Центрального телеграфа. – Привози механические часы и водку.

К большому удивлению Веры, «челночную экспедицию» одобрил и сам Веня Чумаков.

– Езжайте, развейтесь, поработайте, – похлопал он ее по плечу. – Только смотрите, турки сладкоречивы, затащат в постель, не успеете глазом моргнуть. Хотя… – он осмотрел ее с головы до ног, – тебе это будет только на пользу. Поди, забыла, что красивая женщина…

Веня дал ей в долг небольшую сумму, Натуся назанимала у своих знакомых. В складчину они купили двадцать мужских и десять женских часов «Слава», а также пятнадцать бутылок «Столичной». Таможенник, раскрыв сумки, язвительно посмотрел на обеих:

– Что, девушки, продавать везем?

– Нееет, – проблеяла Натуся, – на подарки. Дочь замуж за турка вышла, вот всей семье гостинцы.

Багатур снова встретил подруг в багажном отделении Ататюрка. Вера узнала те же коридоры, обитые гофрированным железом, те же залы, те же крутящиеся ленты. Но вместо страха за жизнь, свою и Павлика, испытала невиданную эйфорию. Она свободная. Она рисковая. Она готова к приключениям. Багатур, увидев ее, покачал головой.

– Ай, похорошеть, Вера!

С этого момента началось самое счастливое Верино время. Два года они с Натусей возили в Турцию баулы с часами, сигаретами, детскими игрушками. С помощью Багатура оптом продавали все это на рынке Аксарая. Потом закупались трусами «неделька», плиссированными юбками, футболками, джинсами, бижутерией и перли неподъемные полосатые сумки в Москву. Реализовывали через вещевые рынки, киоски в метро и даже бабушек, что стояли на остановках с картонными коробками вместо лотков. Постепенно появилась прибыль, живые деньги. Вместе с ними, конечно, заработали геморрой и грыжи, но ощущение дивидендов от собственного ума вместо крошечной зарплаты от дяди кружило голову. Как-то Багатур привез их на швейную фабрику, где турки выпускали копии брендовых вещей. Распарывали Гуччи, Армани, Луи Виттон, Ив Сен-Лоран, дублировали лекала и внедряли в массовое производство. Вера с Натусей, набрав по сорок килограммов фейковых шмоток, заказали машину, приперлись в аэропорт и, ожидая, пока загрузится чартер, развалились на железных креслах.

– Вер, а у меня кровь из попы течет, – выдохнула потная Натуся.

– И у меня, – ответила вымотанная Вера.

– А у меня в ногу из спины стреляет, – продолжила Натуся.

– И у меня, – кивнула Вера.

– Вер, а мы больше с тобой сюда не приедем.

– Почему?

– Потому что у нас есть мозги и бабло, – глаза Натуси загорелись. – И мы откроем ателье и будем делать то же самое, что наши друзья турки, – покупать в Европе бренды, воровать лекала и шить сами. А потом, бог даст, перейдем на индивидуальный пошив. А Багатур будет поставлять нам ткани. Не отрезами. Рулонами.

Сказанная в аэропорту речь воплотилась в могучий бизнес-план, который за десять лет они выполнили на сто процентов. Ателье в районе Измайлово сначала было маленьким подвальным помещением, где за сто рублей подшивали джинсы, затем превратилось в «интересное местечко», где можно было недорого купить дизайнерские шмотки, и в итоге стало престижной студией, где обслуживались лишь те, кто мог себе позволить потратить на юбку от трехсот долларов.

* * *

Пока мама моталась по заграницам, Павлик с Глашей вели свою небыструю скромную жизнь. Глаша так и не стала фтизиатром, поняв, что на услугах профессионального массажа заработает гораздо больше. Павлик творил в мастерской Вени Чумакова и писал потрясающие копии, которые Веня удачно продавал. Дела шли неплохо, деньги не в огромном количестве, но имелись. Прогнившие от неправильного мытья полы заменили на плитку, проблему сгоревших супов решили, пригласив кухарку. И все бы хорошо, но Глаша хотела детей. Павлик отказался сразу и наотрез.

– У меня плохая генетика. Если, не дай бог, младенец родится инвалидом с недоразвитыми позвонками, начнется ад. Ты не знаешь, что такое растить неходячего. Отец мой выдержал почти восемь лет, мама несла этот крест все девятнадцать. А я поднялся лишь чудом. Если бы его не случилось, мама положила бы на меня всю жизнь. Не говоря уже о том, какие муки переносит сам ребенок.

Глаша вроде бы соглашалась, но страдала. Каждый раз, когда видела в песочнице карапуза, начинала плакать, закатывала истерику. Павлик предлагал ей сделать ЭКО, выбрав донора семени по схожим с ним параметрам, но она говорила, что не корова, чтобы ее искусственно осеменяли, задрав хвост. Вера, которая в это время налаживала с Натусей бизнес, узнав о позиции Павлика, горячо его поддержала.

– Прости меня, сыночек, но еще одного мальчика в коляске я не подниму. Я только начала жить.

– Понимаю, мам. Я тоже только начал. Но Глаша не унимается.

Посоветовались с Натусей, посоветовались с Веней. Оба сказали – берите ребенка из детдома. Но Глаша и здесь разревелась, она была абсолютно фертильна, с прекрасным женским здоровьем, и менять генетическое материнство на приемное не желала. Психанув однажды, взяла подругу и поехала в Геленджик. Павлик выдохнул. Ему как раз поступил очень крупный заказ – картина неаполитанского художника Бернардо Каваллино «Изгнание Илиодора из храма». Полотно висело в Пушкинском музее, и по понедельникам студенты и маститые художники получали доступ в зал для копирования. Павлик взялся за работу с азартом. Картина была написана в 1650 году на листе меди размером шестьдесят на девяносто сантиметров и повествовала о сирийском сановнике Илиодоре, который по приказу царя Селевка Филопатра собирался ограбить казну Иерусалимского храма, однако Господь чудесным образом остановил злоумышленника. Павлик заказал в металлопрокате лист меди и притащил в мастерскую Вени Чумакова. Веня в это время тоже писал масштабную икону, и они еле уместились вдвоем на его чердаке.

– Дружище, продашь картину, и дуй отсюда, – сказал Веня. – Ты уже взрослый мальчик, крепкий художник с частыми заказами, поэтому должен иметь свой угол.

Павлик вздохнул. В этом закутке он провел пятнадцать лет своей жизни. Пятнадцать самых тяжелых лет на Вениных плечах.

– Ты изгоняешь меня, как эти три ангела гонят Илиодора? – на репродукции, которая стояла перед глазами Павлика, три крылатых мужика топтали конем несчастного антигероя и стегали его плетьми.

– Да, – подтвердил Веня. – Чтобы встал ты на дорогу истинную и сумел самостоятельно заработать деньги, даже если я умру.

– Да что вы с мамой пугаете меня своими смертями? – нахохлился Павлик.

– Ибо люди не вечны, сынок, а мальчики должны становиться мужчинами. Кстати, я никогда не писал на металле.

Павлик тоже никогда не писал на металле. Он знал, что мастера изредка творили на цинке, свинце и олове. Медь использовали гораздо чаще. Она «гуляла» под кистью, но именно металлическая основа давала то изумительное свечение, которого не получалось добиться на холсте. Именно это свечение, свежесть красок и звеняще-синие оттенки ткани на бедрах героев, выполненные в оригинале дорогущим дробленым лазуритом, и нужно было воссоздать заказчику – известному чиновнику-коллекционеру. Конечно, вместо лазурита XVI века, который стоил дороже золота, Павлик использовал синтетический ультрамарин, но мечтал добиться поразительного сходства, чтобы всяк смотрящий ахал. Каждый понедельник он вешал через плечо килограммов десять – медный лист с крышкой-чехлом, треногу-мольберт, тюбики с красками – и приезжал на Волхонку в Пушкинский музей. Копировать приходилось стоя, по пять-семь часов. Спина вулканировала болью, разрывалась на тысячу иссеченных плетками кусков, ноги подкашивались, и Павлик старался хотя бы на полчаса уйти в транс и «отдохнуть» в чьем-нибудь здоровом теле. Конечно, оторвавшись от Земли, «искал» самого мастера – Бернардо Каваллино, но, в отличие от «почти современника» Васнецова, не нашел. Был один человек в средневековом Неаполе, умирающий от чумы, похожий на Каваллино, но разделять чужие муки Павлик точно не хотел. После дня, проведенного в музее, возвращался в квартиру на Поварской и падал замертво. Очень не хватало Глашиных рук, которые размяли бы пашню на его спине. Оставалось только ложиться на «колючки» – резиновые ленты с металлическими шипами – и, перекатываясь с одного бока на другой, разгонять застывшую кровь.

Скучая по жене, ночью, в постели, он невольно вошел в транс и решил «приземлиться» в ее теплом теле. Попытка удалась, но то, что ощутил Мустакас, шокировало. Глаша билась в оргазмических судорогах с незнакомым мужиком прямо на кромке ночного моря, вдоль лунной дорожки. Вернувшись в себя, Павлик испытал небывалый стыд за то, что без спроса влез в чужую жизнь. Осуждать Глашу было не за что, она боролась за свое материнство. Павлик и сам предлагал ей переспать с кем-нибудь, кто ей не противен, чтобы забеременеть. А он бы растил ребенка как родного. В конце концов, вырастил же его самого Веня Чумаков, дав в тысячу раз больше, чем кровный отец.

До приезда Глаши оставалось две недели. Павлик полностью ушел в картину, между понедельниками работая с фоторепродукцией. Медь гнулась, звенела под кистью, ходила волнами, и было ощущение, что мазки накладываются на живое тело. Веня с восторгом наблюдал за тем, как Павлик изумительно чувствует цвет, как красиво движется его рука, как горят зеленые глаза, делая его похожим на Нептуна, повелевающего подводным царством. Он думал о том, как ему повезло иметь такого «ребенка». И как много потерял Архип, уйдя из жизни сына. С Архипом Мустакасом Веня продолжал общаться, привел его в иконопись, в реставрацию, в экспертизу, но никогда не рассказывал о Павлике. Ни о том, что он начал ходить, ни о том, что женился, ни о том, что пишет, как бог. Будто бы в моменте пребывает в теле подлинного художника. Не говорил Чумаков и о Вере. Хотя гордился ею не меньше, чем Павликом, видя, как из раздавленной жизнью женщины она превращается в хваткую, успешную бизнесвумен. Веня без излишней скромности считал это своей заслугой и мученическим, рисковым, но самым успешным вложением капитала.

Глаша вернулась из Геленджика загорелой, похудевшей, счастливой, заласканной мышкой с горящими карими «бусинками». Павлик встречал ее на Казанском вокзале. Чемодан помогал выносить из вагона тот самый мужик, которого Мустакас видел глазами жены. Представился Геной, инженером. Гену встречала довольно красивая женщина с двумя мальчиками. Павлик подумал, как это мудро со стороны Глаши – выбрать мужчину, у которого уже есть дети. Не будет претензий, не будет недомолвок. Глаша тарахтела всю дорогу, рассказывала, как они с подругой ездили по экскурсиям и ели шашлыки по вечерам. Какие на Черном море закаты, восходы, какая чурчхела и как они долго с нее поносили.

– И лунная дорожка, – невольно произнес Павлик.

– Что? – запнулась Глаша.

Павлик ждал признаний, ждал долгий рассказ о том, как она его любит, но вынуждена была переспать с Геной, потому что лучше партии не найти. Он тоже черненький, с волнистыми волосами, крепкий, когда родится ребенок, никто ничего не заподозрит. Мустакас готов был ее расцеловать и ответить, что все понимает, что он сам толкнул ее на преступление, что она умница и он ею гордится. Но Глаша этого не говорила. Она еще два часа рассказывала особенности жизни дикарем на российском побережье, не проронив ни слова о Гене.

– А ты чем занимался? – спросила наконец жена.

– Я тремя могучими ангелами изгонял Илиодора из храма, – грустно ответил Павлик.

Он ждал еще несколько месяцев. Наблюдал за ее животиком, но ничего не менялось. Иногда она долго задерживалась по вечерам, ссылаясь на поздних клиентов. Приходила выжатая и, когда он просил помассировать ему спину, отвечала, что очень устала, завтра. Назавтра все повторялось.

– Послушай, почему я должна выполнять дома свои рабочие обязанности, а ты – нет? – спрашивала она мужа. – Почему ты не нарисовал меня ни разу?

– Глаша, я не рисую с натуры, ты же знаешь, – оправдывался Павлик, – тем более женщин, у меня была детская травма.

– Тогда и я не буду делать тебе массаж, – заключила она. – У меня профессиональное выгорание.

На следующий день Павлик купил абонемент в другую клинику к массажисту-мужчине. Теплоты в отношениях это не добавило, наоборот. Глаша начала отстраняться, из пушистой нежной домашней мышки превращаясь в амбарную крысу, на которую ставят ловушки. Впрочем, ловушку она сотворила себе сама. В минуты уже редкой близости назвала его Геной.

– Гена? – вскочил Павлик. – Ты спишь с ним? Признайся? Ты хочешь забеременеть, чтобы мы растили ребенка?

– Нет, Гена не хочет детей, он говорит, что ему достаточно двоих. Так что мы будем жить с ним в свое удовольствие.

– В каком смысле – жить с ним? – поперхнулся Павлик. – Если без детей, то почему не жить в свое удовольствие со мной?

– Ну раз уж я проговорилась, скажу правду. – Глаша села на кровати и в лунном свете поправила белые волосы. – Я ухожу. Я люблю другого. Дети – не дети, неважно.

* * *

На следующий день Павлик с искусанными губами и заплаканными, как у ребенка, глазами сидел в мастерской и прописывал коня, который занес ногу над спиной Илиодора. Да, он чувствовал себя этим злым мучеником, на чей позвоночник сейчас с силой опустится подкованное копыто, коего отстегают и, опозоренного, выкинут из публичного места на улицу. Ибо грешен, ибо недостоин, ибо жалок. Павлик бичевал себя пуще крылатых ангелов Каваллино. Как он мог вообразить, что способен подарить счастье здоровой земной женщине, как он мог вообще разрешить себе быть чьим-то мужем? Урод, инвалид, калека. Павлик с размаху вонзил себе в запястье черенок тонкой кисти, которой только что ставил блик в глазу лошади. На линолеум закапала темная венозная кровь. Он опустил в нее беличий ворс, набрал цвета и нанес на рыжие волосы одного из ангелов.

– Она этого не стоит, – спокойно сказал прозорливый Веня, подходя к Павлику с куском ваты и флаконом перекиси водорода. – А пигмент крови не смешивается с масляной краской. Поэтому лишних движений мы делать не будем.

– Она бросила меня, потому что я костыльник, юродивый, Черепан, – зарыдал Павлик. – Я никто. Я даже не художник, так… копиист хренов…

Чумаков приложил кусок ваты к пробитому запястью и крепко сжал пальцем вспухшую вену.

– Ничего, сынок, ничего, – поглаживал он другой ладонью черную голову, – тебе всего лишь двадцать четыре года, жизнь покажет, кто сколько стоит.

* * *

Павлик отпустил Глашу. Официально они не разводились еще лет десять. Глаша жила сначала с Геной, потом с каким-то врачом из клиники, где работала, потом еще бог знает с кем, Павлик не отслеживал. Он продолжал давать ей деньги по первой просьбе; когда купил машину – часто отвозил-привозил ее с каких-то дач и корпоративов. Глаша так и не родила ребенка. Ни от кого. Почему – он не спрашивал. Отношения были дружелюбно-отстраненные. Спустя время, когда имя Павла Мустакаса в художественном мире стало брендом, когда он продал квартиру на Поварской и купил в центре две трешки – себе и маме, когда разъезжал на самых дорогих автомобилях, когда всякое сборище бомонда считало честью услышать стук его трости, Глаша попыталась вернуться.

– Дядь Вень, я что-то не знаю, как на это реагировать, – позвонил Чумакову тридцатипятилетний Павлик.

– Тебе что, никто, кроме нее, не может сделать массаж? – спросил мудрый Веня.

– Мне делают массаж на дому четыре раза в неделю, – сказал Мустакас.

– Вот ты и ответил на свой вопрос…

Женщинам больше Павлик не доверял. Встречался с ними, целовал, раздевал, баловал и возвращал обратно, откуда взял. Единственной подлинной любовью на всю жизнь осталась «Девушка с кленовой веткой», что была выбита на его правой руке. И верная Вера, Вера Саввична Мамонтова, однажды отплатила ему за это сполна…