Глава 21

Дилерма

Снился ему перекресток. Но не земных дорог, а каких-то струящихся световых потоков. Свет невыносимо бил в глаза, просто выжигал сетчатку, поэтому Павлик постоянно жмурился и закрывал веки ладонями. Вдруг на одном из потоков, вдали, показалась белая матовая точка. Она неспешно двигалась и по мере приближения обретала очертания человека. Смотреть на него было уже не больно, а, наоборот, необычайно приятно. Человек оказался одетым в белые широкие штаны и длинную свободную рубашку. Ее полы развевались словно бы от ветра, хотя никакого ветра Павлик не чувствовал. Но зато грудь и ниже, район солнечного сплетения, наполнились ощущением запредельного счастья. Павлик, сам того не ожидая, засмеялся. Смех получился заливистым, детским, даже младенческим – когда кроха захлебывается от вида маминой улыбки. Человек подошел настолько близко, что можно было различить черты лица: крупные, рубленые, но очень пропорциональные. Глубокие морщины, как трещины во льду, покрывали его лоб и щеки. Большие карие глаза смотрели зорко, насквозь, губы, тоже в лучиках морщин, улыбались тепло и как-то по-отцовски. Возраст незнакомца обескураживал. С одной стороны, судя по лицу, ему было глубоко за восемьдесят, но с другой – мощная, стройная фигура выдавала молодость и крепость здоровья.

– Я – П-павлик, – не выдержал молчания Павлик.

– Я знаю, – ответил человек. – Я – Дилерма. Я ждал тебя много лет, почти всю жизнь.

– Зачем?

– Затем, что такие люди, как ты, рождаются раз в столетие.

– Что во мне особенного?

– А ты знаешь, что никто из ныне живущих не смог бы встретиться со мной здесь, на световом перекрестке? Никто просто не способен попасть сюда в принципе.

– А как здесь я?

– Силой мысли. Силой духа. Ты умеешь выходить за грань тела, за грань времени, за грань пространства. Ты можешь опуститься в любого человека, который живет или жил на Земле.

– Это правда. – Павлик смутился, никогда не считая свой дар чем-то особенным. – Но, куда бы я ни попал, я вновь возвращаюсь в свое уродливое тело.

– Да, и за это нужно благодарить Создателя, – улыбнулся Дилерма. – У тебя есть свое тело, свой домик в огромном бестелесном хаосе. Это богатство дается совсем ненадолго, и потом можно тысячелетиями бродить неприкаянным.

Павлик задумался. У него были руки, ноги, глаза, губы. Он мог видеть великое художественное наследие Земли. Полотна разных веков, разных художников. Он мог смотреть на маму. На ее усталое, покрытое нежным пушком лицо, такое родное, такое любимое. Он мог ладонями осязать ее кожу, ее первые морщинки, ее маленькую родинку на виске, ее тонкие пальцы с ноготками в виде детского совочка. Он мог дотрагиваться до нее губами, вдыхать ее запах – теплого супа и пирога с абрикосами. Прозрение случилось неожиданно и снова наполнило грудь счастьем.

– Спасибо, Дилерма, – задохнулся от нахлынувших чувств Павлик. – Я теперь буду любить свое тело. Отныне я не буду роптать. Мне просто хотелось ходить, хотелось, чтобы позвоночник держал мою спину прямо. И я был бы как все.

– О мой дорогой Павлик, – протянул к нему руки шаман и обнял, сомкнув их за лопатками. – К сожалению, тем, кто умеет летать, часто не дают чего-то значимого в жизни. Полет – сам по себе высочайшее дарование. Летающим необязательно ходить. Это мелочи, о которых Создатель забывает, наделяя мозг крыльями.

– Я понял тебя, Дилерма, – обнял его в ответ Павлик, почувствовав могучие мышцы на спине под белой рубашкой. – Я люблю тебя. Я люблю Создателя. Я люблю маму. И больше мне ничего не надо.

В этот момент ощущение сильного тела в объятиях растворилось, Дилерма исчез, оставив перекресток пустым. В глаза продолжал хлестать нестерпимо яркий свет, и Павлик застонал от того, как тот назойлив. От своего же голоса он невольно проснулся, приоткрыл глаза и увидел пронзительный луч, бьющий ему в лицо из окошка палатки.

– Где он? – прошептал Павлик, встретив взглядом мамины глаза. – Дилерма. Куда он делся?

– Здесь никого не было, – покачала головой Вера и расцеловала его в обе щеки. – Ты проспал пятнадцать часов кряду, я уже начала волноваться.

– Мама, мне не надо ходить, – Павлик сел на матрасе и откинул простыню. – Я все понял. Мне не нужно ни от чего лечиться. Зови Багатура. Поедем обратно…

* * *

Вера всполошилась и кинулась к турку. Незнамо как, но он понял, что она ему говорила.

– Мальчык не хотеть лечить. Мальчык спать и видеть сон, – резюмировал он поток ее слов.

– Да, – выдохнула Вера.

– Это гуд. Карачо. Он уже лечить.

Днем им принесли зеленую похлебку в глиняных мисках. Запах был странным, будто крысиный яд смешали с розовым маслом. Но на вкус она оказалась похожей на протертый без соли кабачок. Небольшая порция дала полное насыщение. Мальчик с кроваво-красной сыпью не ел, он смотрел на всех безумными глазами и вздрагивал.

– Что с ним? – спросил Павлик Артема.

– Глюки, бэд-трип, – объяснил белорус.

– Это что, норма?

– Ну не то чтобы норма, но встречается часто.

Павлика зазнобило и одновременно кинуло в жар, он не хотел идти на церемонию и молил Веру:

– Мама, они тут все шизанутые. Это какой-то гипноз, бред, психологическая какофония. Бежим отсюда!

Багатур смотрел на него и улыбался, кивая головой, словно врач, наблюдающий за тем, как действует таблетка. К шести вечера Павлика вместе с другими пациентами завели в круглую малоку и предложили лечь на матрасы, возле которых стояли небольшие тазики.

– Это зачем? – спросил он соседа по несчастью.

– Сюда блевать, – ответил тот по-английски. – А туалет там, направо, за шторой.

Три часа просто лежали, «слушали» джунгли. Затем вошел какой-то мужик, затеплил в центре свечу, поджег пало санто^[12] длиной с палец, несколько раз, как священник с кадилом, прошелся вокруг страждущих. От палочки исходил приятный дым, пахнущий мятным апельсином и какими-то травами. Когда дым заполнил все пространство, в молоке появился кто-то в белом. Вместе с ним в груди Павлика запрыгали солнечные зайчики, счастье под ребрами раздулось, как рыба-еж, и заполнило все – от паха до кадыка. Сквозь цитрусово-травянистое марево в свете свечи он увидел широкие штаны, длинную рубашку, рубленый нос, морщины, как треснутый лед, и карие кофейные глаза.

– Дилерма! Ты? – радостно закричал Павлик, готовый вскочить и обнять нового друга.

Шаман кивнул так, будто знал Павлика тысячу лет, и движением кисти показал ему оставаться на матрасе. В другой его руке был сосуд с оранжево-коричневой жидкостью, и он, запев какую-то песню, сделал круг и разлил сок-отвар пациентам в деревянные чашки. Павлик вспомнил слова Артема, что на каждом припеве со странным названием «икарос» нужно выпить три глотка. На первом же икаросе он приложил чашку к губам, но Дилерма снова кистью дал ему знак остановиться.

– Тебе не нужно это пить, – сказал шаман. – Отвар предназначен простым смертным, чтобы хоть на сантиметр отделиться от своего тела. Ты это делаешь когда захочешь. Иди, погуляй. – Он показал кистью на выход.

Павлик встал, прошел мимо людей, изрыгающих содержимое желудков в тазики, пригнулся у низкого выхода и направился куда глаза глядят. Он шагал легко и свободно, махал руками в такт движению ног, миновал прибитую пылью тропинку, огибающую палатку, и углубился в лес, который с каждым метром становился гуще и гуще. Но Павлику не мешало ничего. Крупные листья неведомых растений податливо приминались под сандалиями, корни деревьев раздвигались, скрученные лианы перед лицом плавно растворялись, пропуская вперед Идущего Человека. Павлику показалось странным, что Дилерма велел ему погулять, не прекращая петь своей занудной песни. То есть рот шамана и его голос исполняли икарос, в то время как Павлику он отчетливо сказал пойти погулять. Павлик засмеялся, понимая, что общались они совсем не в этом мире, а там, внутри световых туннелей, куда остальным вход воспрещен. Зато факт того, что он свободно шагает по земле, Павлику странным не показался. Раскованная спина держала тело уверенно. Сильные ноги презирали преграды, руки помогали раздирать заросли растений, которые еще не успели расступиться перед Атлантом…

* * *

Вера сходила с ума. После церемонии к полуночи в палатку вернулись все участники. Выглядели они, прямо скажем, не очень, но по крайней мере физически оставались целыми. Павлика среди них не было. Вера заглянула в соседнюю палатку, думая, что сын перепутал шатры, но там его тоже не оказалось. Возле входа в малоку стояла его коляска. Спросить было не у кого. По-русски никто не говорил, а никакого другого языка Вера не знала. Она истерично била в грудь Багатура, показывая на пустой матрас. Турок попытался не подать виду, но испугался не на шутку. Побежал в малоку, отыскал мужика по имени Вальтер, что зажигал пало санто, по-английски спросил у него, где черноволосый парень с зелеными глазами и искривленной спиной. Тот с минуту непонимающе всматривался в лицо Багатура, а потом вспомнил и с широкой улыбкой сказал.

– А! Этот! Да он вышел в начале церемонии!

– Куда вышел, идиот, – орал на неродном языке Багатур, – он не может ходить!

– Вышел, говорю, – оправдывался Вальтер, – пошел в джунгли.

– Может, он выпил этого вашего дерьма и умер? – допытывался турок, который на «этом дерьме», а точнее, на шаманском туризме, сколотил себе целое состояние.

– Да нет, он вообще не пил. Ушел сам. Живым…

– Я отвечаю за его жизнь, гнида! – Багатур тряс мужика за плечи. – Бери фонарь, идем в джунгли, искать.

– Я в джунгли не пойду, – взмолился Вальтер, – я что – смертник? Сейчас найду шамана.

И действительно, минут через десять к уже ополоумевшему Багатуру и обморочной Вере подвели Дилерму. Шаман сказал что-то на своем языке, Вальтер перевел на английский, Багатур, как смог, сформулировал по-русски:

– Вера. Он жьив. Он верньётся.

Дилерма взял в свои руки ледяную Верину ладошку. Кисть ее моментально стала горячей и будто закипела изнутри. Шаман улыбнулся, прищурив красивые кофейные глаза с веером мелких морщин. Они словно вобрали свет полной луны, которая висела ровно над их макушками. Веру сразу отпустило. У нее даже подкосились ноги от мгновенного расслабления.

– Скоро тебе станет легко, – услышала она голос, хотя Дилерма просто молчал и улыбался. – Наступит хорошая жизнь. Но потом… потом душа твоя расщепится, частично уйдет в другое тело. Это редко случается, раз в столетие. Вы с сыном – уникальные явления в этом мире. Счастлив был познакомиться. Еще увидимся. Лет через тридцать пять…

Голова Веры закружилась, и она рухнула наземь. Дилерма ее не поддерживал. Он повернулся и ушел восвояси, шагов через десять пропав в кромешной темноте. Багатур взял Веру на руки и занес в палатку, уложив на матрас. Она повернулась на бок, лицом к приоткрытой нейлоновой двери, и просто стала ждать. Горел тусклый свет. Рядом в странных позах корчились люди. Кто-то кричал, кто-то рвал простыню, кто-то ходил туда-сюда. Но Веру это не раздражало. Она обдумывала слова, которые «сказал» ей Дилерма. Сказал, не открывая рта, на ее родном языке. Она запомнила их наизусть, но ничего не поняла. И решила не думать дальше первой фразы. «Скоро тебе станет легко. Наступит хорошая жизнь». Хорошей жизни у Веры еще не было, поэтому она не пыталась разгадать продолжение его монолога. Расщепление, другое тело, встреча лет через тридцать пять… Какой-то бред. Вера сама не заметила, как задремала, провалившись в густую, счастливую негу. Багатур, глядя на нее, недоумевал. Она была будто под гипнозом. Сам он не находил себе места, не сомневаясь, что его подопечный колясочник погиб. Клялся себе и Аллаху никогда больше не привозить в этот ад ни одного туриста. Думал, как бы откупиться, смыть с себя чужую смерть.

Вдруг полы палатки зашевелились, и вошел человек. Багатур, закемаривший минут на десять, распахнул глаза и ахнул. Перед ним стоял Павлик, окровавленный, исхлестанный ветками, с рваными сандалиями и сбитыми ногами. Павлик выглядел счастливым и каким-то хмельным, будто вернулся с богемной вечеринки. Он крепко пожал Багатуру руку и поцеловал в щеку спящую Веру.

– Мам, я вернулся, – сказал он полушепотом.

– Где ты был? – изумилась Вера, сонно подняв веки.

– Я гулял, мама, – ответил Павлик.

Я ГУЛЯЛ, МАМА. Самые простые слова, которые говорят дети матерям всей Земли по тысячу раз, Вера услышала впервые. Счастливее, желаннее, прекраснее слов в этой жизни просто не существовало…