Глава 20

Перу

Вера Петровна по-прежнему требовала кофе, но со временем стала делать это на английском и китайском. Китайского Павлик не знал, поэтому загуглил русское произношение и понял, что речь о том же кофе с порохом. Состояние матери с годами становилось все хуже. С одной стороны, у нее самопроизвольно появлялись новые знания, с другой – она стремительно дряхлела. Как будто одна сторона мозга накачивалась через неведомый насос информацией, а другая – атрофировалась день за днем. В десять утра она могла сказать что-то на хорошем английском, а в одиннадцать – сидеть на диване, беспомощно уронив голову на грудь. Внешне Вера Петровна тоже сильно изменилась. Умирающая часть мозга стирала признаки интеллекта на лице. Глаза округлились, нос заострился, шея сильно похудела несмотря на то, что аппетит у Веры оставался хорошим, и Павлик не скупился на деликатесы. Волосы поседели, стали жесткими, росли клоками и напоминали собачью шерсть. Павлик с сиделкой пытались закрасить Вере седину, обмотав шею полотенцем и накинув водонепроницаемый фартук. Но мать вырвалась, разметав раствор краски с перекисью по стенам и испачкав полквартиры. Сделать ей хорошую стрижку тоже не получалось. Приглашенного парикмахера Вера Петровна хватала за руки, из-за чего тот поранил ее ножницами и наотрез отказался оказывать услугу, каких бы больших денег это ни стоило. Врач Антон Андреевич просил Павлика постоянно делать фотографии матери на телефон, чтобы визуально контролировать изменения. Поначалу Павлик слушался, но однажды увидел в галерее милую женщину, которая кадр за кадром превращалась в безумную старуху, и психанув, расплакавшись, как ребенок, удалил все снимки начисто.

Как-то утром, выпив разрешенную чашку кофе, Вера Петровна попросила по-китайски лист бумаги и что-то черное. Она повторила просьбу несколько раз, и, записав в «Гугле» фрагмент речи, Павлик наконец расшифровал ее слова. Посадил маму за стол, выдал лист для акварели и простой карандаш. Вера привычными движениями (которых, к слову, никогда не имела) накидала абрис незнакомого мужского лица, затем прорисовала узкие глаза, нос, сломанный, как у боксера, помятые, опять же боксерские уши, тонкие губы, рассеченные трещиной у левого края, и полуулыбку, в которой можно было различить передний сколотый зуб. Павлик все это время смотрел не отрываясь. Мама никогда не умела рисовать. Даже лошадь или собаку она изображала в виде двух овалов – голова и туловище, из которых торчали уши и лапы соответственно. Здесь же Павлик увидел блестяще прорисованный, тонко схваченный портрет некрасивого мужчины с азиатскими корнями. Вера Петровна, не замечая сына, заштриховала тени у носа и на подбородке, а затем ластиком, что крепился к обратной стороне карандаша, стерла маленькие капельки в зрачке, сформировала отражение света – и глаза незнакомца ожили, вспыхнув агрессией.

– Мама, это блестяще! – только и сказал Павлик. – Но как? Откуда? Кто водил твоей рукой, и кто этот человек на бумаге, наконец?

Ответа не последовало. На следующий день Павлик принес портрет Антону Андреевичу.

– У вас круто получаются лица, – констатировал психиатр.

– Это не у меня, – ответил Павлик. – Это нарисовала мама, не умеющая рисовать.

Антон Андреевич долго всматривался в лицо Павлика, будто пытался найти намек, в чем лукавство и почему его дурят на протяжении вот уже стольких лет.

– Я понимаю, вы мне сейчас не верите, – продолжил Павлик, – но я был так поражен, что не догадался снять на камеру весь процесс. Я как будто смотрел ролик в соцсетях.

– …в соцсетях, – эхом повторил психиатр. – Подождите… да я ведь видел уже это лицо сегодня. – Он кликнул в компьютере на сине-белую иконку «ВКонтакте» и что-то вбил в поисковик. – Смотрите! Подойдите сюда!

Павлик обошел стол врача и вперился в монитор. На весь экран красовался черно-белый портрет того самого мужика, которого нарисовала мама. Внизу на темном фоне импульсом маячила надпись: «Внимание! Разыскивается опасный преступник! Назырбаев Агат Нюсупжанович, 1998 г. р.».

– Какое отношение этот Агат Назырбаев имеет к моей матери? – прошептал Павлик.

– Думаю, никакого, – закрыл картинку Антон Андреевич. – Но этого человека рисовал тот, чью жизнь частично проживает Вера Петровна.

– Вы сейчас говорите как врач? У вас есть научные обоснования? – спросил обескураженный Павлик.

– Павел, вашу мать! – взревел психиатр. – Да как врач я могу сказать вам лишь одно: того, что мы с вами наблюдаем, никогда не было, никогда не будет и не может быть в принципе! Но что-то же мы с вами наблюдаем, голубчик? Что же, на хрен, происходит с Верой Петровной??? И не задавайте мне вопросов, на которые нет научных ответов!

Павлик свел брови к переносице, отчего шрам на его лбу стал ярче, и внимательно посмотрел на врача. Потом пожал ему руку гораздо крепче, чем делал это обычно, и вышел из кабинета. На дворе стоял июль, нежаркий, по-городскому комфортный. Цокая тростью, он подошел к лавочке на Петровском бульваре, спросил у целующейся на краю парочки разрешения и сел, широко расставив ноги. Он мучительно думал о смысле фразы, произнесенной психиатром.

* * *

Мощный дуб над головой шелестел листвой, вокруг ломаными линиями крестила пространство муха, напротив стояла толстая мороженщица перед небольшим передвижным лотком. От отсутствия клиентов она пристально смотрела на Павлика, и даже подмигнула ему, но тот не воспринял это на свой счет. Он оперся на спинку лавки и было запрокинул голову назад, как она крикнула:

– Молодой человек! Мороженого не хотите? Я поднесу, вижу, вы устали.

Павлик посмотрел на парочку, уверенный в том, что рядом с ним сидят гораздо более молодые люди, но те так отчаянно сосались, что не обращали внимания вообще ни на кого.

– Это я вам, вам, – подтвердила продавщица. – Какое принести?

– Со смородиной есть? – крикнул в ответ Павлик.

– Есть! Эскимо и в стаканчиках, пломбир.

– Мне смородиновый пломбир, – улыбнулся Павлик.

Она обернула салфеткой вафельный стаканчик, закрыла лоток на ключ и подошла к Павлику. Он протянул ей карту, сославшись на отсутствие наличных.

– Вы что, мне доверяете? – удивилась толстая тетка.

– Доверяю, – сказал Павлик. – Можете за мой счет взять себе тоже. Какое вы любите?

– Правда? Такое же, как вы, со смородиной. Они туда прям ягод напихали – не пожалели. Но я уже видеть его не могу. А вы такой красивый… – она просияла, в пухлых щеках образовались две круглые ямочки.

– Если бы вы знали, каким уродом считали меня ребята в детстве. – Павлик смущенно улыбнулся, показывая в ответ ямочки-насечки.

– Да быть не может, – ахнула мороженщица. – Я на красивых мужиков падкая. Со стороны их вижу…

– А я был инвалидом-колясочником, бессильным, беспомощным… Да и сейчас, если видите, с палочкой хожу…

– Это только усиливает ваш шарм… – она приложила свою круглую ладошку к его щеке, но тут же застеснялась и убрала руку под фартук. – А как же вы с коляски встали?

– Да вот случилось одно чудо. – Павлик лизнул сливочную плоть пломбира, замычал от удовольствия и прикрыл глаза. – Можно я подремлю?

– Да дремлите, конечно, не буду вам мешать!

Продавщица сходила к лотку, приложила его карту к терминалу, а вернувшись, застала «красивого мужчину» беззвучно спящим с запрокинутой назад головой. Она опустила карту в нагрудный карман его рубашки и для гарантии застегнула пуговицу. Павлик был не здесь, не на Петровском бульваре, не в Москве, не в России, не на планете Земля. Он был на каком-то одном из миллионных перекрестков Вселенной, где каждый раз его поджидал Дилерма. Дату и место встречи Дилерма назначал сам. И Павлик, оказывавшийся, как правило, в гуще людей, на центральных улицах, иногда за рулем, немедленно парковался, искал ближайшую лавочку – свободную, занятую – без разницы – садился и запрокидывал голову назад. Секунда – и он был уже с чудотворцем, однажды вернувшим его к нормальной жизни.

* * *

С Дилермой Павлик познакомился, когда ему было девятнадцать. Он уже ненадолго вставал с коляски, мог сделать несколько шагов, но проходили пять минут – и Павлик терял сознание от резкой боли в спине. Под руководством Вени Чумакова Мустакас-младший годами делал лечебную гимнастику, «качал» руки и ноги в первых открывшихся тренажерных залах столицы, наработал отличные бицепсы и трицепсы, бедренные и икроножные мышцы, сидя в упоре поднимал свою коляску на вытянутых руках, но управлять позвоночником оказался не в силах. Конечно, он уже жил без корсета, но без чертова сиденья, что поддерживало его спину, и чертовых же колес справиться не мог. С пятого класса Павлика определили в специальный интернат для инвалидов-колясочников. К счастью, там были ребята с таким же высоким интеллектом, как у него, просто перенесшие травму, поэтому школьная программа велась на приличном уровне. Вера приезжала к нему каждый день после работы, благо ее пускали, привозила что-то вкусненькое, подолгу сидела на коленях перед коляской и целовала сыну руки. По выходным Веня забирал его в мастерскую, и Павлик, словно человек, которого десять минут топили в ведре, выныривал и не мог надышаться воздухом родного мира: раздувал ноздри, как бык, хищно втягивая запахи красок, терпентина, олифы и Вениного убойного пота. И конечно, писал, писал, писал. Как Веня ни уговаривал его работать с натурой, но писал Павлик копии великих мастеров, пригвожденный к этой идее словами отца Архипа: «Ты – недочеловек, поэтому твой удел – копировать других».

Начались девяностые, потихоньку стали открываться границы. В Израиль, Америку, Германию рванулась из России четвертая волна эмиграции. Веня Чумаков уезжать не собирался, но моментально влился в первый заграничный туризм, побывав на Кипре, в Турции, Египте и Таиланде. Везде справлялся о местных способах лечения позвоночника. Возил с собой рентгеновские снимки Павлика, добивался встреч с местными светилами. В Турции один профессор сказал ему, что традиционная медицина пока не обладает ресурсами, чтобы вылечить парня, а вот ко всяким колдунам, ведунам, целителям поездить можно, чем черт не шутит. Оговорился, что сам возил племянника в перуанские джунгли, на какие-то шаманские обряды. У племянника была астма, прошла, как рукой сняло. Правда, началась шизофрения. Последний диагноз Веню Чумакова не испугал, и он дотошно начал расспрашивать, куда, на чем, как доехать. Профессор сказал, мол, есть тут местный товарищ, зовут Багатур, надежный, возит людей к шаманам, но вылет из Стамбула. Цена оказалась баснословной, однако Веня пообещал раздобыть денег и вернуться. Как только он приехал домой, забежал в гости к Вере и сообщил:

– Повезешь Павлика на западное побережье Южной Америки, в джунгли на лечение.

– Ополоумел, Вень? – вскинулась Вера, подливая ему борща после нерусских харчей. – Я дальше Ленинградской области не была.

– А придется. – Веня хлюпал борщом, отпивая его прямо с края тарелки. – У Павлика жизнь впереди, мозги передовые, и мы должны использовать все шансы, чтобы поднять его на ноги.

– Ты святой, – у Веры задрожали губы.

– Я – святой, ты – святая… Давай не разбрасываться словами. Время покажет.

Через полгода, к лету, Чумаков насобирал денег: снял с книжки, занял у друзей, продал почти все готовые картины. Купил два билета до Стамбула – далее турецкий связной Багатур должен был выстроить логистику сам. Хотел было полететь вместе с Павликом и Верой, но подвернулась удачная подработка, которая могла окупить хотя бы половину долгов. Багатуру дал сверху еще пять процентов за то, чтобы везде таскал коляску Павлика. Вера собрала небольшой чемодан. Вещей оказалось так мало, что в чемодан можно было уместить еще астраханский арбуз. Все, что она нажила за девятнадцать лет от рождения сына, – два летних платья и одни сандалии. Павлику, помимо брюк, в которых он поехал, взяла шорты и белую футболку с логотипом банка «Империал», подаренную во время рекламной акции в Манеже.

Дорога осталась в памяти Павлика бесконечно долгой и крайне болезненной. В общей сложности в небе они с мамой провели около двух суток в одну сторону. Сидеть в кресле самолета было не просто неудобно – казалось, все нервные волокна вдоль позвоночника поддели штопором и выдернули-выкрутили по спирали. Павлик, взрослый, раскачанный парень, кусал губы в кровь и вытирал рукавом рубашки слезы со щек, чтобы не видела мама. Но Вере не надо было видеть, она чувствовала Павлика, как саму себя, целовала его и беззвучно молилась. Три часа в Шереметьево, задержка рейса еще на два часа, пять часов лету до Стамбула. Коляска летела в багажном отделении, и с момента, как провожающий Веня сдал ее в Москве, а встречающий Багатур снял с ленты в турецком аэропорту Ататюрк, Павлик чувствовал себя моллюском, лишенным ракушки, – голым, беззащитным, наступи на него ногой – и он превратится в склизкое месиво. Все это время – с трапа самолета до выхода в багажный зал – он просто висел на Вере, и она, худенькая, сухонькая, маленькая, тащила его на плече. Ноги заплетались у обоих, они несколько раз падали, поддерживаемые идущими рядом пассажирами. В какой-то момент группа футболистов, прилетевшая рейсом из Лондона, схватила Павлика, как бревно, и понесла по нескончаемым переходам отделанного гофрированным железом аэропорта. Вера семенила рядом и постоянно причитала:

– Спасибо, ребятушки! Здоровья вам! Сил вам! Побед вам!

Но парни из европейской сборной не понимали ни слова и только белозубо улыбались. Увидев процессию в багажном зале, Багатур замахал руками и знаками попросил опустить Павлика на пол. Ушлый турок, видимо, проплатил всем и вся, поскольку ошивался в зоне прилета, как родной. Сняв с ленты коляску, они с Верой наконец поместили Павлика в привычную ракушку. Лицо его было бледно-зеленым, губы превратились в кровавый поролон. Багатур оглядел парня с ног до макушки и покачал головой.

– Что? Не вылечим? – всхлипывая, спросила Вера.

Багатур только начинал разговаривать по-русски в связи с первым потоком клиентов из России (через десять лет он уже знал его безукоризненно), но, поняв оттенок настроения бедной женщины, утвердительно закивал.

– Все есть карачо. Карачо мальчык будит. Здоров будит.

Почему-то эти корявые слова успокоили Веру. Она набрала полную грудь воздуха и подняла выше подбородок. Багатур вывел их из аэропорта, посадил в старый «Мерседес»-«буханку» и довез до кафе, где они в теньке под пальмами очень вкусно пообедали. Как ни странно, у невзрачного придорожного кафе были пандусы, туалет для инвалидов и место для коляски за столиком. Официант обслуживал радушно, несколько раз похлопав Павлика по плечу и подарив ему шоколадку из собственного кармана. Павлик был растроган. Если бы он заехал в какую-нибудь столовую в Москве, на него бы все смотрели с брезгливостью.

– Мама, давай больше никуда не полетим, – попросил Павлик, запивая круассан изумительным кофе. – Здесь так хорошо. Просто рай.

– Давай, – улыбнулась Вера, тоже блаженствуя от турецкого напитка.

– Ехать, лететь. Надо, – уловил суть их разговора Багатур. – Через два час самольёт. Лима. Перу.

Мытарства вновь начались, когда они вернулись в аэропорт. Правда, на сей раз с ними был Багатур, который таскал Павлика на себе. Перелет до Лимы длился двадцать часов с пересадкой в Мадриде. Павлика рвало, он плакал, стонал, молил полежать на полу между креслами. Багатур ушел к бортпроводницам и как-то уладил вопрос – Мустакаса-младшего действительно, вопреки всем правилам, на время положили в проход. От Мадрида до Лимы турку удалось договориться и бесплатно перевести Павлика в бизнес-класс, благо там оставалось свободное место. На разложенном кресле Павлик ненадолго задремал, всхлипывая во сне и продолжая истекать слезами. От Лимы с двухчасовым перерывом они снова пересели на небольшой самолет и добрались до городка Икитоса. Тут уже ясность мысли окончательно покинула Павлика, он помнил лишь, что его погрузили на лодку и по реке с нереально красивыми берегами (прекрасная Амазонка снилась ему потом до конца жизни) привезли в совершенно глухие джунгли. Далее сознание как-то фрагментарно высвечивало разные картины. Вот расчищенная поляна. Вот палаточный лагерь. Точнее, палаток оказалось всего две. В одну из них подселили Веру с Павликом и турком. Рассчитанная мест на десять, палатка была уже полной. Рядом копошились люди, которые не выглядели счастливыми. Мальчик с кроваво-красной сыпью по всему телу. Женщина с черно-зелеными кругами под глазами, молодой человек с ДЦП – его коляска также стояла у входа. Павлик сразу почувствовал к ним особую симпатию. Наверное, им тоже нелегко было добраться до этой точки на земном шаре. Один из мужчин оказался сердечником, из Белоруссии. Он тут же обнял Павлика с Верой, представился Артемом и поделился всем, что удалось разузнать на данный момент.

– Вон тот маленький домик, – показал он в окошко палатки, – называется малока – там проходят церемонии. Туда является шаман и проводит обряд.

– Какой обряд? – Павлик с отвращением сбивал с себя палкой нечто похожее на пятисантиметрового таракана.

– Ну туда приводят людей, человек шесть-семь, все располагаются на матрасах. Шаман поет свою песню и окуривает помещение какой-то дымящей палкой. Потом все пьют сок.

– Какой сок? – Мустакас боролся уже с четырьмя тараканами и одной мерзкой многоножкой.

– Его добывают из какого-то вида лианы. Им и лечатся.

– Вкусный?

– Мерзость ужасная, – скривился Артем. – Глюки с него начинаются, блевать тянет, понос жуткий. Но, говорят, даже тяжелые болезни излечиваются. Поэтому стоит потерпеть. Я уже одну церемонию прошел. Ночью была жесть – бэд-трип, панические атаки. Завтра будет вторая серия.

Павлику тоже назначили поход в малоку на завтра. Он так устал и так был измучен, что откинулся на матрас, натянул на себя простыню и, не обращая внимания на ползающих по телу тварей, заснул глубоким, но странным сном.