Часть 2

Глава 12

Океаны и материки

Боже, как Архип в нее влюбился! С первой минуты, с первого контакта, который они установили, направив зрачки друг на друга. Никогда никого в своей жизни, ни одну женщину, ни одного ребенка Архип Георгиевич Мустакас так не любил.

Он, дожив до шестидесяти лет, полагал, что любить не умеет в принципе. И придумал теорию особой расы, у которой напрочь отсутствуют чувства к себе подобным. Прадед Архипа, по семейной легенде, был потомственным греком, семья его жила на Крите, в Ираклионе. Да вот случись, на пороге двадцатого века потерял прадед разум от русской княжны, случаем в их краях оказавшейся. Женился, уехал в Россию, расположился в усадьбе под Астраханью, носил широкие штаны и сапоги с высокими голенищами, ловил с крестьянами рыбу, ухлестывал за дворовыми девками, многих, как гласит предание, обрюхатил. Княжну разлюбил. Она, правда, успела родить ему сына Азариаса, который подался в юристы, но души был тонкой и здорово рисовал на досуге. Заросшие камышом берега, кувшинки на подернутой ряской воде, утки с лоснящимся сине-зеленым горлом, рыба, хватающая ртом воздух в ведре пожилого удильщика. Картины деда Азариаса на стене Архип помнил с детства – с хрущевской двушки, в которой жил с мамой и младшим братом от отчима. Судьбу прадедовой усадьбы история закрасила широким мазком. Хозяев в революцию изгнали, в комнатах и гостиных расположился большевистский штаб. Дед примкнул к новой власти, женился на простой бабе из профсоюза ткачих. Вскоре ее бросил, но успел родить сына Георгия – тот тоже баловался красками, писал Волгу, рыбаков, лодки, сети с играющей в предсмертной агонии рыбой. Хотя и работал сталеваром. Жену Георгий по семейной традиции оставил вскоре после рождения сына Архипа. Мальчик, появившийся на свет среди картин на рыболовецкую тему, просто вынужден был унаследовать оба дара: бросать женщин и живописать картины. Но если отцы-деды рисовали для души, в свободное время, Архип решил, что своим талантом ни много ни мало покорит мир. «Я буду повешен в Лувре!» – говорил он направо и налево. Среди работ, которые он представил, поступая в Ленинградскую художественную академию, помимо прочего, был натюрморт с графином водки, обрезанным лимоном и бьющимся на разделочной доске астраханским карпом. Карп хватал воздух и извивался, как живой. Приемная комиссия сочла, что это весьма недурно, свежо, самобытно, и Архипа приняли. Среди студентов Архип распространил слух о своей редкой греческой родословной, где по мужской линии всякий был ловеласом и художником. Ему поверили в силу красивой черной гривы, глаз цвета зеленых водорослей и ямочек на щеке в виде насечек острым ножом.

И вот надо же, у его любоньки, у его прехорошенькой внучки Поленьки были такие же ямочки-насечки! Он зацеловывал их, так же как и сладкий животик с веселым шариком-пупочком. Фыркал, делал козу, тряс своей поседевшей гривой и просто заходился счастьем, когда Поленька хохотала над его уловками. Не было на свете красивей девочки. Где-то к полугоду в придачу к хитренькому взгляду на ее густо-голубых радужках появились неровные пятнышки пронзительного цвета морских водорослей. Архип ликовал. Ни у кого не было таких глаз! Это просто океаны, разделенные материками. Он плавал в них, он погружался в их глубину с аквалангом, он тонул в них «Титаником», гибнул, умирал и снова рождался – обновленным, вдохновенным, наполненным.

Это было наваждением. Да, Архип дважды был женат. Да, у него были дети. В первой семье – мальчик-инвалид, во второй – дочка. Про инвалида Архип не любил вспоминать. О дочке Ирочке думал спокойно, без придыхания. Выросла и выросла. Мать ее всю жизнь танцевала в кордебалете. Архип всю жизнь мотался по командировкам – разрисовывал здания по требованию партии, а потом – сменилось время – подался в иконопись, в реставрацию, вслед за другом Веней Чумаковым. А затем, получив еще одно высшее, стал искусствоведом, экспертом в области живописи. За большие гонорары определял нуворишам – оригинал они приобретают или копию. Снискал определенную славу. Иногда привлекался к экспертизе полотен в крупных музеях – Третьяковке, Пушкинском, Русском, Эрмитаже… Деньги полились рекой. Да только жизнь уже прошла, обе семьи распались. Слава богу, дочка Ирочка подпустила к внученьке – золотцу, булочке, любимушке!

Ирина к отцу тоже была равнодушна. Сколько она помнила свое детство – всегда сидела дома одна. Мама Магда вечно танцевала в театре, папа Архип вечно пропадал. Где? Непонятно. Когда ей исполнилось пять, родители вообще развелись, и у Иры появился отчим, человек более добрый и разговорчивый, но тоже очень занятой. Поэтому Ирочку отдали в круглосуточный садик. Забирали по выходным и тут же оставляли соседям или друзьям. Потом пошла в школу. Разумеется, с продленкой до конца дня. Всю жизнь ее воспитывали чужие люди. За деньги, что платили родители, приходили какие-то женщины, разогревали дома ужин, стирали, мыли посуду. Ни к одной из них Ирочка не прикипела. Училась нормально, на четверки. Преподаватели не ругались, но особо не хвалили. Увлечений не было. Магда часто таскала ее на спектакли, и Ира, пялясь в бинокль, пыталась найти свою мать в кордебалете. В отличие от прогнозов, озвученных еще Павлику, Магда не вышла из корифеев в солисты, а наоборот, из номеров в двойках-тройках снова скатилась в «кордяк». Шестой в пятом ряду Ира находила маму и очень за нее переживала. Ради такой незаметной капельки в массовке, Магда годами сидела на жесткой диете, убивала себя на репетициях, приходила домой со стертыми в кровь ногами, измотанная и раздраженная. Повторять ее судьбу Ирочка категорически не хотела. И, хотя прозанималась пять лет в балетной студии, поставив себе осанку, как только вошла в подростковый возраст, немедленно все бросила.

К художеству тоже склонности не имела. Пару раз, классе в первом-втором, отец возил ее в свою мастерскую на Поварской. Полчаса на автобусе или метро от Измайлово, где они жили уже с отчимом. Ирочка долго смотрела, как отец пушит хвост, как сыпет названиями пигментов и техник, как мажет что-то на холсте у мольберта. Девочка провела там часа два и просто взвыла: «Пап! Поедем домой!» Архип пытался дать ей в руки уголь, кисть, мастихин – твори чем хочешь! – но Ире было тоскливо. От скуки она рылась в каких-то пыльных рисунках и выудила альбомный лист с натюрмортом, написанным углем. Графин, лимон, рыба. Почему-то перед этой работой она замерла и долго водила пальцем по фигурам на бумаге. Палец стал черным, она прижала его к губам и облизнула.

– Пап, а кто это рисовал?

Архипа будто прожгло молнией. Щека его дернулась, челюсть свело неприятной судорогой.

– Бог мой! – усмехнулся он. – Из всего, что здесь висит, из десятка моих работ и прекраснейших репродукций ты выбрала этот черно-белый натюрморт?

Ирочка смотрела на него голубыми глазами. Такие же были у Магды. Она вообще была похожа на мать. Сухощава, с высокими скулами, большим ртом. Однако в Магде таилось что-то магическое, Ирочка же напоминала лягушонка. Она ничего не взяла от отца. Ни черточки. В этом Архип видел Магдины горделивость и презрение. Как бы Архип Мустакас ни угождал своей балерине, та только задирала подбородок. Семейная легенда мужчин-бабников внезапно дала трещину, а в расщелине Архипова черепа выросли рога. Он, вспомнив Магдины похождения, поморщился.

– Так кто же это, папа? – прервала его мысли дочь.

– Это нарисовал один мальчик, – встряхнулся Архип. – Ему было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но ты тогда еще не родилась.

– Я хочу дружить с этим мальчиком, – ни с того ни с сего заявила Ирочка. – Познакомь меня с ним!

Архип снова дернулся, будто уронил руку на оголенный провод. «Надо же, какая родственная чуйка, – подумал он. – Словно легавая, вынюхала брата».

– Что ты молчишь? – не унималась дочь.

– Его уже нет в живых, – неожиданно для себя ляпнул Архип.

По факту Павлика вот уже семь лет он не видел. Первые годы, как и обещал, давал Вере каждый месяц деньги. Но потом Магда забеременела и взбесилась.

– Мы и так еле сводим концы с концами. Я временно не танцую. Ты вообще приносишь копейки. Сколько еще мы будем содержать этого пацана? Позвони своей Верке немедленно и сообщи, что прекращаешь финансирование! В конце концов, это она родила инвалида. Ты здесь ни при чем! Или я позвоню сама!

Вопрос решился. Архип вычеркнул Павлика из своей жизни и, если бы не Ирочка, нашедшая гениальную копию незнакомого брата, наверное, не вспоминал бы о нем совсем.

* * *

Итак, Ирина не любила отца. Но ее муж относился к Архипу благосклонно. Денис был настолько богат и так широкомасштабно авторитетен, что Поленьке легко бы пригласили самую лучшую нянечку. Но Денис по старинке считал родных бабушек и дедушек самыми искренними воспитателями. К тому же тесть был ему полезен. Денис часто предлагал его услуги богатым друзьям и знакомым, что собирали живописные коллекции или баловали свои гостиные подлинным Коровиным, например. Поэтому, как только дед Архип выказал желание гулять с Поленькой, играть с Поленькой, кормить Поленьку, читать ей книжки и по-всякому развивать, Денис сразу же согласился. И Ирина ему не перечила. Мужа она любила. Не чаяла в нем души. Впрочем, взаимно.

Дед Архип с умилением покупал внучке подарки. За час до того, как в «Детском мире» бродил Павлик и выбирал надкроватную карусельку для матери, Архип Георгиевич приобрел таких же лошадок для Поленьки. Ему понравились ярко раскрашенные коняшки с гривами, подобранными по принципу цветового круга Иттена^[9]. Дед хотел привить внучке чувство гармонии и вообще погрузить в художественный мир как можно раньше. Пока еще она лежала в кроватке и гулила, он читал ей сказки Пушкина, братьев Гримм, Маршака, Чуковского, неизменно показывая иллюстрации великих – Бориса Дехтерева, Владимира Сутеева. Иногда подносил к личику и свои собственные работы, в основном пейзажи. Архипу казалось, что Поленька видит каждую детальку, каждый цветовой оттенок. Когда внучка самостоятельно стала ходить, они гуляли вместе по парку, кормили уток, покупая два батона в маленьком магазинчике на первом этаже дома. Продавщицы умилялись, видя такую колоритную пару: нестарого еще могучего деда и красавицу-девчушку с яркими глазками.

– Какого цвета у нас озеро? – спрашивал детским голосом Архип, когда они отрывали мякиш и бросали на воду.

– Озея, – повторяла Поленька последнее слово.

– Озеро – сине-голубое, когда в нем отражается небо, – поучительно говорил дед. – А какого цвета уточки?

– Утаси, – очаровательно коверкала язык внучка.

– Уточки – рыже-серые, если это самочки, и зелено-серебристые, если это самцы.

– Сацы, – подтверждала Поля, и дед зацеловывал у всех на виду ее сладкие щечки.

За осенью шла зима, и они с дедом катались на надувных тюбингах с длинной ледяной горы в центре парка. Архип брал напрокат самые яркие «ватрушки» и все время спрашивал Полю:

– Ну-с, какие здесь цвета?

– Какие цвета, деда? – отвечала вопросом на вопрос уже уверенно говорившая Поленька.

– Синий, красный и желтый! – смеялся дед. – Ультрамарин, краплак и охра.

– Синий – ультламалин, класный – клаплак, желтый – охла, – повторяла внучка.

– Умница! Ну какая же ты умница!

Через край парка проходило продолговатое, извилистое озеро, в котором «моржи» сделали прорубь и купались в любые морозы. Поленька обожала смотреть на них и все время просила деда подойти поближе к спортивному комплексу, который был установлен на берегу. Раскрасневшиеся мускулистые мужики, окунувшись в прорубь, тут же подтягивались на турниках, крутили сальто, а потом прыгали в сугроб и растирались жестким колючим снегом. Один из «моржей» однажды нырнул в рубашке, а затем отжал ее и повесил на турник, переодевшись в теплую куртку. Рубашка висела минут пятнадцать, Поленька пока рыла лопаткой норку для вымышленной зверюшки. А потом, ни с того ни с сего, подошла к турнику, потянула за низ рубашки и засунула кусочек обледеневший материи себе в рот. При этом глаза ее блаженно закрылись, а лицо излучало глубокое удовлетворение.

– Поля, что ты делаешь? Прекрати! Плюнь! – закричал Архип, и тут же схватился за лоб, будто в него воткнули раскаленную иглу.

Вера. Молодая, неприхотливая Вера, его первая брошенная жена, любила положить краешек замерзшей на морозе простыни себе на язык. Смеялась, говорила, что это невероятное наслаждение. С чего вдруг он ее вспомнил? Не видел более тридцати лет и не видел бы еще столько же. Архип подбежал к внучке и вырвал у нее изо рта рубашку, чем вызвал оглушительный плач. Поленька не была капризной, но рыдала так, будто ударила коленку. Утешать ее кинулись все «моржи» и качки, что упражнялись на площадке. О странном случае Архип, наверное, и забыл бы. Но день за днем, год за годом его милая Поленька начала творить невообразимое.