22. Лоуренс

Моя мать. Я пытался вернуться к работе, к любви к Карен, к нормальной жизни, но я не мог выкинуть мать из головы. В девять лет она убила свою сестру-близняшку и при этом смогла отделить от себя этот факт, задвинуть его подальше и продолжить жить так, будто ничего не произошло. Возможно, это действительно был несчастный случай, но если у нее не было умысла, почему она никогда не говорила об этом? А теперь, когда я знал, что она замешана в убийстве Энни, у меня было такое чувство, будто я жил с какой-то другой версией своей матери. Я знал ее лучше всех. И тем не менее понятия не имел, кто она и на что способна. Она могла в мгновение ока превратиться из эмоциональной развалюхи в какого-то робота – холодного, черствого и отстраненного. Малкольм, конечно, хотел видеть в ней только лучшее, так что оставлял себе право на сомнение по поводу Дианы, но он ничего не знал про Энни Дойл.

Я заново пересмотрел каждый наш разговор по поводу тела Энни и причин, почему отец мог ее убить. Я анализировал, как именно мама мной манипулировала, и припомнил, как она разговаривала с отцом за несколько месяцев до его смерти. Она находилась в позиции силы. А он разваливался на части. Они оба были причастны к убийству Энни, и я знаю, что, если бы это был откровенный несчастный случай, его бы не пришлось скрывать. Я не догадывался, что могло заставить их убить беспомощную молодую женщину, но не переставая представлял все возможные сценарии и видел Карен на месте Энни. Это мучило меня. Моя мать была таким же монстром, как и отец, возможно, даже хуже, ведь ей так долго и легко удавалось врать и притворяться. Я пытался это осмыслить. Моя милая, хрупкая, беззащитная мать убила человека, если не двух. Это объясняло ее неврозы, ее снобизм, ее страх выходить из дома. И это пугало меня. Если мои родители были способны на убийства, был ли и я способен на такое?

Карен сходила с ума от моих перемен настроения. Между нами все было так хорошо, и она не заслуживала, чтобы я на нее срывался. Если бы только чертова Хелен не пыталась вмешаться! Я видел, как доверие в глазах Карен тает. Я отчаянно пытался восстановить разрушенное, и мы старались снова вернуться к нормальной жизни, но мне почему-то стало сложно контролировать свое настроение, а после нескольких лет относительной стабильности – и свой вес тоже. Меня постоянно мучил голод. Я пытался заниматься спортом, чтобы уравновесить избыточное потребление, но от малейшего напряжения чувствовал усталость. Карен сказала, что у меня депрессия. Она не комментировала мой раздувшийся живот, но я замечал ее удивленный и огорченный взгляд, когда я снимал рубашку. Я вновь почувствовал прежний стыд, и когда мы занимались любовью, все было не так, как прежде, а потом я и вовсе стал избегать этого, чтобы стыд не усиливался.

В течение месяца Карен мирилась со всем. Она мирилась с моим испортившимся характером, мрачным настроением и раздавшейся талией, но она перестала говорить о нас как о паре, и я понимал, что теряю ее. В каком-то смысле это было облегчением. Я не заслуживал Карен после того, что моя семья сделала с ее. Я не мог быть уверен, что однажды не причиню ей вреда. Но еще я понимал, что, если она оставит меня, на ее месте останется выжженная пустыня.

За три недели до Рождества мы провели очередной вечер в неловком молчании. Я почти что растерял всякий интерес к обустройству коттеджа. Высохшие кисти стояли в банках с застывшей краской, и наполовину приклеенные обои свисали со стен. Не сказав ни слова, Карен начала собирать какие-то свои вещи, которые еще оставались в коттедже: зубную щетку, несколько футболок, косметику в ванной. Она собрала все это в сумку, оставив мои подарки. Мне стоило этого ожидать. Мы не занимались сексом неделями, и, не считая поездок на работу, я почти не выходил из дома. Возможно, неврозы моей матери были наследственные.

– Ты уходишь от меня. – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

В ее глазах сверкнули слезы.

– Я думала, ты любишь меня.

– Люблю, ты даже не представляешь, насколько сильно.

– Тогда что изменилось?

– Я… – Как я мог объяснить?

– Вот в чем дело, Лар. Мне все равно, нравлюсь я твоей матери или нет. Штука в том, что ты считаешь, будто это важно для меня. Мне даже не обязательно с ней видеться, но тебе – да. Пока ты не съездишь и не помиришься с ней, между нами – все. В твоей жизни могут быть и она, и я. Это не ситуация либо/либо. Поезжай и навести ее.

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Ты тут ни при чем.

– Конечно, при чем! Не принимай меня за идиотку. Поезжай, навести ее. Скажи, что мы теперь вместе, но ты будешь приезжать к ней раз в неделю. Скажи, что она не обязана со мной знакомиться, но не рви с ней. Ради вашего общего блага. Она не будет рядом всегда. Она – сама по себе. Ты всегда говорил, что у нее больше никого нет. В твоей жизни может быть место для нас обеих. Тебе не надо выбирать.

Карен – самый добрый человек, что я когда-либо встречал. Хотя она даже не представляла почему, она знала, что моя мать презирает ее, но все же была согласна делить меня с ней, потому что не могла смотреть на мои страдания или слышать про то, как страдает она. Я не мог проигнорировать этот ультиматум, так что тем же вечером договорился встретиться с матерью. Прошло шесть недель с нашего последнего разговора – самое долгое наше расставание за всю мою жизнь. 23. Лидия

Я знала, что он рано или поздно вернется. Должен был. Мы с Лоуренсом связаны. Я дала ему жизнь, а значит, он – мой.

В течение шести недель его отсутствия я очень мало ела, зная, что Хелен будет обо всем ему докладывать. Я была по-настоящему истощена, особенно когда наша разлука совсем затянулась, но я знала, что он платил Хелен, чтобы та присматривала за мной, а значит, по-прежнему переживал. Он правда меня любил.

Я проклинала глупость и непорядочность Малкольма. Очевидно, клятва Гиппократа ничего для него не значила. Я бы никогда не рассказала сыну или Эндрю про Диану. Лоуренсу совершенно необязательно было ничего про это знать, но когда меня заставили рассказать, я оговорилась по поводу пруда. Мой сын считал, что мы с Эндрю убили ту девочку вместе. Может, он был и прав, но никак не мог догадаться почему, и я знала, что если смогу с ним просто поговорить, то он поймет.

Я спала и плакала в его кровати, пытаясь уловить его запах. В детстве это была моя спальня. А когда я отодвинула письменный стол, нашла свой старый тайник в стене. Там были фотографии девушки, которая, как я предположила, была новой подружкой Лоуренса. Я была удивлена, насколько она красива. Это были отличные, профессиональные фотографии. Она могла быть кинозвездой. А потом я разволновалась, потому что у этой девушки было то, с чем я не могла конкурировать. Красота – да, но и молодость. Мне не хотелось, чтобы она присутствовала в нашей жизни. Я нашла браслет с гравировкой и газетные вырезки об исчезновении Энни Дойл, а еще пугающие, записанные от руки фантазии о том, как он встречается с Энни Дойл и чем с ней занимается. Когда он это написал? Почему хранил? Почему не мог отпустить прошлое?

Я пыталась звонить ему, но он не отвечал на мои звонки на работу и бросал трубку, когда я звонила в коттедж. Через неделю после ухода он приехал домой с арендованным грузовиком и начал вывозить мебель, не говоря ни слова и не глядя на меня. Он обошел дом семь или восемь раз, но отказывался обращать внимание на мои слезы и мольбы. Я подумывала об очередной порции таблеток. Хелен конфисковала все лекарства и выдавала их мне, как ребенку. А еще она нашла таблетки.

– Зачем вы их принимаете? – спросила она.

Я соврала, что их прописал Малкольм.

– Идиот, – сказала она и смыла их в унитаз.

Хелен всегда была догадливой. У меня по-прежнему оставалось несколько бланков Малкольма для рецептов, так что я могла добыть любые медикаменты, но решила подождать, и чем дольше я ждала, тем сильнее рос мой гнев на Лоуренса.

Но когда спустя шесть недель он позвонил и сказал, что приедет в Авалон поговорить со мной, я вздохнула с глубоким облегчением. Мой сын наконец-то возвращается домой. Я заполнила для него рецепт.

Я была шокирована его внешним видом, как, думаю, и он моим. На каждый потерянный мной фунт он набрал три. Он был ближе к тому мальчику с ожирением, которого я могла контролировать. Это меня порадовало. Потому что это точно не могло казаться той девушке привлекательным.

Я отослала Хелен домой и приготовила его любимые блюда. Я красиво оделась, вымыла голову и накрыла для нас в столовой. Я болтала о погоде и передачах по телевизору, до краев наполняя тарелку Лоуренса.

В начале он разговаривал с неохотой, но в итоге я склонила его к беседе.

– Дорогой, я так рада тебя видеть. Я так рада, что ты вернулся.

– Я просто приехал в гости.

– Конечно, и как там бабушкин коттедж? Наверное, всеми ветрами продувается, с такими-то окнами!

– Все нормально.

– Но тебе там не одиноко?

– Нет.

– К тебе туда приезжают друзья? Потому что, если хочешь, они могли бы приехать в гости сюда. Я бы осталась в своей комнате…

– Только один друг. Моя девушка.

– О, у тебя новая девушка? Как мило. – Я изобразила удивление. Я не хотела говорить о ней. Так что сменила тему: – Дорогой, по поводу Энни…

Он прикрыл глаза рукой:

– Я не хочу говорить о…

– Но мы должны, или ты всю оставшуюся жизнь будешь считать нас с твоим отцом монстрами, но это не так. Это был несчастный случай, как и с Дианой…

– Мама, пожалуйста…

– Твой отец нанял Энни Дойл.

Любопытство взяло над ним верх.

– Для чего нанял?

– Ты знаешь, как отчаянно я хотела ребенка, твоего маленького братика или сестричку? Помнишь?

Лоуренс ничего не сказал, но продолжал смотреть на меня: смотрел на мой рот, пока я говорила.

– Мы с твоим отцом… Мы наняли Энни… чтобы она забеременела.

– Что?

– Это была моя идея. Твой отец должен был ее оплодотворить, и она бы отдала нам ребенка.

– Но это… дикость! Папа бы никогда…

– Она просто предоставляла нам услугу, дорогой. Я не знала, что она проститутка. Твой отец тоже. Он никогда не смотрел на панель, мой Эндрю. Он был таким порядочным. Однажды он поймал ее, когда она шарила по его карманам, и пожалел. Он мог бы отвести ее в полицию, но вместо этого помог. А потом попросил помочь нам. Ей прилично заплатили за услуги, и только после третьей или четвертой попытки она сказала, что беременна.

– Это безумие! Для начала, это незаконно, и… Господи, бедный папа.

– Да, бедный Эндрю категорически не хотел в этом участвовать, но я была в отчаянии, я умоляла его, и хотя он пытался убедить меня, что это ужасная идея, мне удалось уговорить его. Мне нужен был этот ребенок. Ты рос. Что бы я стала делать без тебя?

– Мам, ты хоть представляешь, насколько безумно это звучит?

Я старалась держать себя в руках.

– Не надо. Не говори так. Мне всегда хотелось наполнить этот дом детьми, жизнью. Нет ничего безумного в желании быть матерью. Я росла без матери, и мне нужен был тот, кто был бы только моим. У меня не было сестры, потому что она умерла.

– Но, мам…

Я не хотела, чтобы меня перебивали.

– И во мне было столько любви, чтобы ее дарить! Каждый выкидыш съедал часть моей души. Ты никогда не поймешь, каково мне было: раз за разом из меня вырывали жизнь. Мне нужна была семья.

Лоуренс сидел абсолютно неподвижно.

– И что случилось с Энни?

– Она обманула нас. Она требовала все больше и больше денег. Она отказалась предоставлять справку о беременности, и я начала сомневаться, беременна ли она вообще. А потом, в… ту… последнюю ночь, я сказала твоему отцу, что хочу с ней увидеться. Он… общался с ней, договаривался… оплодотворял ее, как он думал. Мне приходилось держаться в стороне, но я волновалась. У нас было совсем немного денег, а он платил ей из месяца в месяц. Мне нужны были доказательства ее беременности, и когда она, по идее, должна была быть на пятом месяце, Эндрю повздорил с ней, потому что она узнала, кто он, и призналась, что вообще не беременна. Она пыталась его шантажировать. Сказала, что пойдет в газеты. Он вышел из себя.

– И?

– Он вышел из себя. Он был не виноват. Он находился под таким финансовым давлением, а она нас обокрала! Она была обычной воровкой, Лоуренс. Она использовала нас, одурачила, и твой отец… вышел из себя.

Лоуренс оттолкнул пустую тарелку и поднялся из-за стола. Я должна была показать ему, что девчонка стала жертвой собственной горькой судьбы. Нужно было немножко подкорректировать правду.

– Он убил ее.

– Да, но он не хотел. Это получилось случайно. Она наставила на него нож. Как мерзкая уличная шпана. Это была самозащита. Он задушил ее. Он был страшно подавлен. Он правда не собирался ее убивать.

– О господи. Я был прав все это время. Он убил ее, но ты виновата не меньше.

– Я?

– Не могу поверить, что ты втянула отца в такой чудовищный план! Неудивительно, что он так быстро умер. Весь этот стресс убил его.

У меня на глаза навернулись слезы. Лоуренс должен был понять.

– Я скучаю по нему каждый день. Эта девчонка, она была такой злобной… Она пыталась пырнуть его! Она довела его.

– Это ты довела его! И при этом смогла продолжать жить, будто ничего не случилось, прямо как после того, как Диана… утонула.

– Жизнь подкидывает нам разные невзгоды, милый. Мы обязаны их преодолевать.

– Энни была невзгодой? Диана была невзгодой? – У Лоуренса срывался голос.

– Пожалуйста, не надо делать из этого такую драму. Что сделано, то сделано, и мы оба причастны.

Я чувствовала его злость.

– Ты втянула меня. Ты знала, что случилось, и втянула меня. Я залил цементом ее могилу!

– Да, но теперь мы должны забыть об этом и вернуться к нормальной жизни.

– Ты представления не имеешь, что такое нормальная жизнь.

– Я сделаю все, что хочешь, я могу измениться.

– Не можешь.

– Но я…

– Мам, я никогда, никогда не вернусь к тебе. Никогда.

– Понятно.

Я была совершенно спокойна и натянула улыбку на лицо.

– Я не могу жить на кладбище.

Я использовала последнее, что у меня осталось.

– Дорогой, я могу помочь тебе снова похудеть – смотри, как тебя раздуло после того, как ты ушел из дома.

Я знала, что застала его врасплох этим заявлением. Он тяжело вздохнул и зажал переносицу двумя пальцами.

– О чем ты говоришь?

– Я давала тебе особые таблетки. Это лекарство, которое прописывают при летаргии и депрессии, но побочный негативный эффект – это потеря веса. – Я объяснила ему, откуда брала лекарство. Я пошла на кухню и достала баночку с таблетками, спрятанную за экстрактом ванили. Показала ему. – Вот, можешь посмотреть. Я не говорила тебе, потому что не хотела, чтобы ты грыз себя из-за этого. Я хотела, чтобы ты думал, будто сбросил вес самостоятельно.

Лоуренс начал плакать, и я обняла его и кинула баночку с таблетками ему в карман, но он агрессивно оттолкнул меня и встал в противоположном конце комнаты.

– Это что-то нездоровое. Просто не могу поверить.

– Все, что я делаю, – для тебя, дорогой.

– Пожалуйста, просто прекрати.

Тут я остановилась, потому что, кажется, что бы я ни говорила, становилось только хуже. Лоуренс распахнул окно и глубоко вдохнул. Морозный декабрьский воздух ворвался в комнату. Молчание между нами все длилось, и атмосфера сгущалась из-за температуры. Когда он снова обернулся ко мне, его слезы высохли и он подставил большой палец под подбородок, как делал Эндрю, когда собирался объявить что-то важное. Лоуренс произнес без единой эмоции:

– С этого дня я буду поддерживать тебя финансово до тех пор, пока буду в состоянии. Раз в месяц я буду приезжать на ужин.

Мое сердце запело. Это уже что-то. Я смогу дожать его до раза в неделю.

– Но есть одно условие. У меня есть девушка. Ты должна принять ее – она приедет со мной. Я здесь только потому, что она заставила меня.

– О, но, Лоуренс, почему это не можем быть только мы? Ты мой единственный родственник. Она будет чувствовать себя посторонней.

– Мам, я не буду жить здесь, а она не будет чувствовать себя посторонней, только если ты ее не заставишь. И… я должен еще кое-что тебе о ней рассказать.

Его лоб заблестел от пота, и я не представляла, из-за чего Лоуренс мог так нервничать.

– Она сестра Энни Дойл. Это Карен. Карен Дойл – моя девушка.

Я была потрясена.

– Сестра проститутки?

– Я думаю, тебе стоит называть Энни Дойл жертвой убийства. Карен не воровка, не наркоманка и не проститутка. Она милая, добрая и великодушная, а еще очень красивая. Если ты дашь ей шанс, она тебе очень понравится. Сейчас она работает моделью, но собирается изучать искусство, а еще довольно много путешествует. Ты даже могла видеть ее в журналах…

Лоуренс продолжал болтать, и его глаза светились, когда он говорил о ней, но я старалась не слушать, потому что у меня в голове начало шуметь, хотя это не помешало мне расслышать его слова:

– Я люблю ее, мам.

Подлый предатель.

Каким-то образом мне удалось сдержаться и не показать, какая наэлектризованная буря гремела в моем мозгу. Лоуренс спросил, может ли пригласить девушку на ужин. Я улыбнулась и кивнула.

– Ты уверена? – спросил он. – Тебе не нужно больше времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью? Разумеется, она не знает ничего о случившемся с Энни. Мы даже не будем ее упоминать. Думаю, Карен может стать некомфортно, если она узнает… что ты знаешь о ее сестре. Ты правда уверена, что все нормально?

– Конечно, дорогой.

Он неуверенно взглянул на меня.

– Мне кажется, это даже хорошо, что теперь я знаю правду. О папе и Энни. Мне кажется, теперь я понимаю, почему он сделал то, что сделал, хоть это и непростительно. И, мам, я правда считаю, что тебе надо обратиться за помощью – психиатрической помощью. Разумеется, ты не можешь рассказать Малкольму об Энни, но тебе нужно с кем-то встретиться, с профессионалом. Мне кажется, ты слишком большую часть своей жизни посвятила мне, и пора бы уже отпустить.

Я соглашалась со всем, что он говорит, и кротко улыбалась, пока волны раскаленной докрасна ярости гуляли у меня между висками.

Когда Лоуренс ушел, я поднялась наверх и аккуратно нанесла остатки алой маминой помады.