24. Лоуренс

Узнав правду, я наконец почувствовал… Точно не знаю, какое подобрать слово. Облегчение? Не умиротворение, потому что это нечто совершенно иное. Меня ужасно беспокоит ментальное состояние моей матери и ее роль в жизни и смерти Энни Дойл. Я постоянно думаю о поступке своего отца. Мне тошно оттого, что я до конца жизни вынужден буду скрывать эту тайну от Карен, но мама согласилась встретиться с психиатром и наконец смирилась с тем, что я уехал из дома. Думаю, признание помогло ей. Несмотря ни на что, она моя мать. Она любила и растила меня, и в каком-то смысле я обязан ей. Я не брошу ее волкам, и, возможно, это откровение подарит ей какой-то мир и стабильность. У нее больше нет секретов, ей больше нечего скрывать.

Задним умом и с некоторого отдаления я понимаю, насколько одержима мной она была всю мою жизнь, и хочу понять, в какой момент ее любовь стала болезненной. Я склонен полагать, что это случилось после смерти папы, когда она поняла наверняка, что у нее не будет других детей. Хелен всю дорогу была права насчет мамы. Но мне ее жаль, жаль нас обоих, потому что меня ей никогда не было достаточно. Не знаю, сложилось бы все по-другому, роди она еще одного ребенка, или она просто всегда хотела таких же близких отношений, которые были у нее с Дианой.

Моя мать была косвенно ответственна за смерть по меньшей мере двух человек, не включая моего отца. Это знание станет моим бременем на всю жизнь, но я не могу отправить ее под суд за убийство. Это почти наверняка убьет ее, а с меня достаточно смертей.

После Рождества я хочу пообщаться со специалистом по поводу веса. Меня два года накачивали медикаментами. Полагаю, мама считала, что помогает мне, и, возможно, я даже должен быть благодарен, но я все равно злюсь на нее за то, что она мне не сказала. Она так хотела меня контролировать. Я снова принимаю таблетки, чтобы скинуть вес как можно скорее. Как следствие, я фонтанирую энергией и редко сплю. Но я недолго буду этим заниматься – только пока не встречусь с диетологом. Карен в восторге, что я снова в хорошей форме, хожу на пробежки каждое утро перед работой и половину пути до офиса проезжаю на велосипеде. Она ни разу не комментировала мой размер, но я понимаю, что пока не могу быть привлекательным, а я не хочу давать ей дополнительных поводов сомневаться в наших отношениях. В прошлую пятницу в пабе Доминик ткнул ее под бок, показал на меня и сказал:

– Красавица и Чудовище, понимаешь, о чем я?

На следующей неделе мы впервые поедем на ужин к маме. Я позвонил ей несколько раз, чтобы удостоверится, не передумала ли она и не будет ли вести себя с Карен странно. Я не отважился сказать маме, что Карен замужем. Нужно двигаться постепенно. Но у мамы настроение тоже сильно улучшилось. Она сказала, что ждет ужина с нетерпением и что прошерстила все кулинарные книги, чтобы блюда были идеальны. Я пытаюсь не показывать Карен, как нервничаю из-за предстоящей встречи. Они могут поладить или не поладить, но правда заключается в том, что если мама заставит меня выбирать, то я выберу Карен. 25. Карен

Когда Лоуренс сказал, что его мать приглашает меня на ужин, я поняла, как много это для него значит. И для меня это тоже много значило. Я до ужаса боялась этой женщины, с которой никогда не встречалась, но Лоуренсу стало гораздо лучше после поездки к маме. Я была так рада, что заставила его поехать. Он снова начал заниматься спортом, отказался от фастфуда, внезапно стал более энергичным: он прибрался в коттедже и начал строить реальные планы по ремонту. Он быстро вышел из депрессии, и я подумала, что так, наверное, все теперь и будет. Если Лоуренс склонен к приступам депрессии, я решила, что буду рядом. Никто не понимал меня так, как он. Он думал исключительно о моем благе. Лоуренс поддерживал любое мое решение. Он был не ревнивый и не узколобый. Он делал меня лучшей версией себя. Я хотела сделать его счастливым. В постели, с утра перед назначенным ужином, я осторожно спросила Лоуренса, не покажется ли ему хорошей идеей, если я перееду к нему. Я мямлила и запиналась, понимая, что обычно мужчина озвучивает такие предложения, но мне хотелось показать свою преданность.

Лоуренс радостно улыбнулся:

– Да! Да, конечно. Я сам собирался спросить, но боялся тебя спугнуть. Мне тоже этого хочется – официально жить с тобой. Я бы женился на тебе, будь развод легален… – Он замолчал, внезапно смутившись. – Конечно, если бы ты сказала «да».

– Я бы сказала «да». – Я положила голову Лоуренсу на подушку и поцеловала в губы, и он ответил на мой поцелуй сладко и страстно, и это переросло в такой нежный акт любви, какого у нас еще никогда не было.

Позже, когда мы готовились к поездке к его матери, я очень тщательно нарядилась. Было холодно – начало декабря. На неделе я получила большой чек от Ивонн с запиской, где она советовала посетить большую распродажу дизайнерских моделей в гостинице «Вестбери». Я договорилась с ней там встретиться. Она немного знала о наших отношениях с Лоуренсом. Она не встречалась с ним, но, когда я рассказала о приглашении его матери на ужин в Авалон и назвала его домашний адрес, Ивонн показалась мне довольной, но тут же предупредила:

– Если позволишь дать тебе небольшой совет, дорогая, я бы сказала, что не стоит соваться туда, где тебе не место. Это редко срабатывает.

Я только рассмеялась:

– Но для вас сработало.

– Вся моя жизнь – это притворство, и я никому бы такого не посоветовала. И я привязалась к тебе, – сказала она, зажигая длинную сигарету.

В ее тоне послышалась нотка грусти, и я вспомнила про ее бедного мертвого сына и о том, что Ивонн ни разу не упомянула о нем с тех пор, как мы разговаривали об убийстве Энни.

На распродаже она выбрала для меня платье из шелка и меха изумрудно-зеленого оттенка. Я показала на свои волосы. Она с театральным возмущением закатила глаза. Ивонн не держалась принципа «никогда не сочетай красное и зеленое», как большинство модных домов, одевавших меня в белое, синее и коричневое.

– Ерунда. Примерь.

Я примерила, и платье было идеально.

Лоуренс открыл дверь и сказал:

– Вау.

– Думаешь, она одобрит?

– Это не важно.

Я надеялась, что это правда. Мы договорились поехать в Авалон вместе. Лоуренс был за рулем. По дороге он молчал.

– Ну, хотя бы расскажи мне, что можно и что нельзя, – сказала я.

– Нет! Я не хочу, чтобы ты притворялась, но попытайся не говорить слово «сраный», – с улыбкой сказал он.

– Как Хелен? – Мы оба рассмеялись.

Когда мы поднялись по длинной подъездной дорожке, у меня дух перехватило. Спереди Авалон выглядел просто как особняк, но когда мы объехали здание, чтобы припарковаться у гаража, вглубь он оказался в два раза больше, чем вширь.

– О господи.

– Это просто дом. – Лоуренс сжал мне руку.

– Но он…

– Просто дом, – прошептал он и положил пальцы мне на губы. Я поцеловала их.

Я увидела силуэт в окне, а потом он двинулся в сторону входной двери. Мать Лоуренса опередила нас и широко распахнула ее перед нами.

– Добро пожаловать, очень рада!

Она выглядела невероятно утонченно. На работе я сталкивалась с моделями примерно возраста матери Лоуренса, но время лишь едва коснулось миссис Фитцсимонс: всего несколько седых прядей на висках и пара неглубоких морщин вокруг ярких голубых глаз. Она была высокой и очень стройной, а плечи лишь слегка сутулились. Она была одета очень просто – в черное кашемировое платье с длинной ниткой жемчуга.

Она широко мне улыбнулась:

– Я так рада наконец с вами познакомиться, Карен! Вы такая же красивая, как на фотографиях!

Хотя Лоуренс стоял прямо за моей спиной, я почувствовала его облегчение.

– Очень рада с вами познакомиться, миссис Фитцсимонс. – Я отдала ей коробку шоколадных конфет.

– О, спасибо, моя дорогая, но, пожалуйста, зови меня Лидия. Лоуренс, ты говорил мне, что она красива, но ты ослепительна, дорогая, просто ослепительна.

– Привет, мам.

Сначала она обняла Лоуренса, а потом и меня заключила в теплые объятия, хотя ее руки оказались холодными и костлявыми. Затем она провела нас внутрь. Я никогда в жизни не была в таком доме. Я бывала в роскошных особняках по работе, и Авалон напомнил мне о них. Над центральной лестницей висела хрустальная люстра, и хотя там и тут были видны признаки порчи и износа, дом оказался гораздо больше, чем я ожидала. Я попыталась представить, что сказали бы мама с папой, оказавшись здесь. Наверное, они бы никогда не смогли расслабиться в такой обстановке. Я задумалась, как бы встретила их Лидия, но со мной она была бесконечно любезна и похвалила мою прическу и платье, пока наливала джин с тоником. Я была благодарна за напитки, ведь, несмотря на теплый прием Лидии, знала, что меня могут ждать неудобные вопросы по поводу моего происхождения. Лоуренс сказал отвечать честно, хотя признался, что так и не рассказал ей о моем браке. «Оставим это до следующего раза, хорошо?»

Они с Лоуренсом обсудили его работу и планы на коттедж, которые она целиком и полностью одобрила. Лидия заметила, как хорошо он выглядит, и поздравила с возобновлением программы тренировок. Она кивнула в мою сторону.

– Очевидно, Карен хорошо на тебя влияет.

Когда она отправилась на кухню, я предложила помочь, но Лидия только всплеснула руками:

– Не стоит, у меня все под контролем, не беспокойтесь обо мне. Может, Лоуренс проведет вам экскурсию по дому?

Так что он показал мне гостиную, зал, столовую, чайную, детскую, кладовку, гардероб и библиотеку, а потом взял за руку и повел вверх по лестнице.

– Когда-нибудь это все будет нашим… – шепнул Лоуренс.

Я ткнула его в бок, и мы рассмеялись. Я увидела спальню, где он спал бо́льшую часть своей жизни: мужскую комнату, скупую и строго функциональную, несмотря на потолок с лепниной и большой камин. Я выглянула в окно, окинув взглядом аллею из голых деревьев, и попыталась представить, каково было расти в такой роскоши. Энни бы все равно выросла такой дикаркой? Я выкинула эти мысли из головы.

В лестничном пролете в углу стояла старая деревянная лошадка.

– Мне никогда не разрешали с ней играть, не помню почему. Наверное, она слишком хрупкая, – сказал Лоуренс.

Уважая приватность, мы не стали заходить в спальню к его матери, но остальные три спальни и каморка – «Тут во времена маминого детства жила прислуга» – были прекрасны, несмотря на поломанную мебель и разбросанные книги и коробки, покрытые пылью. Рядом со спальней Лидии располагалась огромная пустая комната с зеркальной стенкой и балетным станком. Я не смогла скрыть удивления.

– Да, мама занималась балетом в молодости. Она по-прежнему тренируется каждый день.

Неудивительно, что она в такой отличной форме.

– Покажешь мне сад? – спросила я, выглядывая в окно и пытаясь рассмотреть что-нибудь за собственным отражением.

– Может быть, в другой раз. Сейчас там темно и холодно.

Снизу нас позвала Лидия и сообщила, что ужин готов. Лоуренс схватил меня и поцеловал в губы, прежде чем мы сбежали по лестнице.

Накрытый стол на первом этаже перепугал меня до смерти. Все приборы лежали с одной стороны стола, так что Лидия должна была сидеть во главе между мной и Лоуренсом. Я ходила на уроки по этикету по наводке Ивонн, но тут лежало слишком много ножей и вилок, и я не могла вспомнить, какая из тарелок сбоку моя. Лоуренс увидел мое замешательство и одними губами сказал:

– Повторяй за мной.

Мы с Лидией присели, пока она попросила Лоуренса порезать лопатку ягненка.

– Сейчас, конечно, совершенно не сезон, так что, к сожалению, он, скорее всего, из морозилки. Надеюсь, тебе нравится ягненок, Карен?

– О да, уверена, он будет превосходен.

Ужин продолжался, и я заметила, что Лоуренс все больше расслаблялся. Я не почувствовала никакого снобизма со стороны Лидии и не заметила признаков ее знаменитых неврозов. Она всю дорогу была очень мила, очаровательна и разговорчива. Может, я застала ее в хороший день, или, может, из-за их недавней стычки Лоуренс перестраховывался. Может, он сильно преувеличивал по поводу состояния матери и особенностей поведения, потому что со мной она была исключительно добра.

– И, я так понимаю, вы познакомились, потому что ваш отец пришел получать пособие в контору Лоуренса? Ну, по крайней мере, это интересно. Судя по тому, что я вижу по телевизору, сейчас все встречаются в вульгарных ночных клубах.

– Карен не очень любит ночные клубы, – сказал Лоуренс.

– Очень разумно, – заметила она, улыбаясь.

– Папа больше не получает пособие. Месяц назад он устроился на новую работу.

– Это же замечательно! И что же это за новая работа?

– Он носильщик в больнице.

Я заметила, как напрягся Лоуренс.

– Правда? Должно быть, он очень добрый и внимательный человек, раз взялся за такую работу. Мне кажется, это достойно восхищения, правда, Лоуренс?

– Он очень приятный человек, мам. Когда-нибудь ты с ним познакомишься. – Лоуренс улыбнулся матери, и она накрыла его руку своей, видимо, чтобы приободрить.

Пока она наполняла винные бокалы и убирала тарелки со стола, вновь отказавшись от помощи, я сказала Лоуренсу:

– Не понимаю, почему ты так переживал. Она замечательная.

– Знаю, не могу поверить! Она определенно показывает образцовое поведение.

Лидия вернулась в комнату.

– Я такая глупышка! Забыла купить еще одну бутылку вина. Она была в списке покупок, а я только сейчас поняла, что не вычеркнула ее. Я так извиняюсь.

– Не переживай, мам. У нас достаточно вина.

– О, но я так хотела, чтобы мы все вместе расслабились в гостиной, а Карен рассказала про свои путешествия. Я хотела купить итальянское вино, чтобы напомнить вам обоим о Риме.

Мы с Лоуренсом обменялись быстрыми взглядами.

– Я не дура, дорогой. И вообще, Карен может вдохновить меня слетать куда-нибудь.

Я предложила сбегать в ближайший алкогольный магазин, но Лидия и слушать об этом не хотела. Я предложила сходить Лоуренсу, но он колебался.

– Пожалуйста, Лоуренс, я бы хотела рассказать твоей маме про Париж и Милан. Думаю, в Париже ей особенно понравится.

Он выглядел неуверенно, но согласился.

– Постараюсь вернуться как можно скорее.

Его мама взглянула на него и широко улыбнулась.

– Дорогой, не надо волноваться, я в восторге от Карен! И попробуешь взять кьянти?

После ухода Лоуренса она позволила мне немного помочь на кухне. Мы болтали и протирали тарелки.

– Посмотри вон туда, видишь? Там был декоративный пруд, когда я была маленькой девочкой.

Я прижалась лбом к стеклу и увидела только возвышающуюся над травой серую платформу с какой-то каменной конструкцией сверху.

– Что это? – спросила я.

– Это старый фонтанчик для птиц, который раньше стоял в пруду. Пять или шесть лет назад Лоуренсу взбрело в голову возвести эту платформу и залить ее цементом. Не знаю, что на него нашло. Он никогда не проявлял интереса к саду, а тогда его ничто не могло остановить – причем тоже была зима, примерно как сейчас, как мне кажется. Странно, правда?

Я рассмеялась и согласилась, что это немного странно.

– И, знаешь, с того дня, как он закончил, его нога больше ни разу в сад не ступала.

Мы отправились в гостиную и уселись в мягком мерцании камина в обитые кресла: ткань слегка растрепалась по краям, но было видно, что материал дорогой.

– Хочешь посмотреть детские фотографии Лоуренса?

Я с готовностью согласилась, так что Лидия ушла, а потом вернулась и присела на подлокотник моего кресла с фотоальбомом в кожаном переплете. Она переворачивала страницы и показывала, каким Лоуренс был очаровательным малышом, и действительно, он был ужасно милым: махал ложкой в камеру, выползал из-под стола. На одной фотографии ему было лет пять, и он стоял в шляпе, которая была явно ему велика.

– Это фетровая шляпа его деда. Знаешь, Лоуренс постоянно ее надевал, даже когда подрос. Он ею очень дорожил. Надо будет спросить его, что с ней случилось. Я не видела ее уже лет шесть. Но, полагаю, сейчас она выглядит крайне немодно.

Лидия перевернула еще несколько страниц, и я ахнула, увидев фото Лоуренса, с явным ожирением, который стоял рядом с Лидией на фоне винтажного темно-синего «Ягуара». Я знала каждую марку и модель «Ягуаров», выпущенных в тот год. Я старалась говорить спокойно.

– А где это снимали? Чья это машина?

– Моего мужа. «Ягуар Седан» 1957 года. Бог свидетель, он спустил огромную кучу денег, чтобы держать ее на ходу для Лоуренса.

– Для Лоуренса?

– О да, Лоуренс умолял Эндрю научить его водить, когда ему исполнилось семнадцать. Он был просто помешан на этой старой машине. Они жутко по поводу нее ругались. У Лоуренса тогда даже водительских прав не было. Он не рассказывал тебе? А однажды, после смерти Эндрю, он внезапно продал ее, просто так, как будто это совершенно не важно. Я должна предупредить тебя, Лоуренс чудо, но у него есть свои странности! – Лидия улыбнулась мне. – Ты бы только его видела, за рулем этой машины, в старой фетровой шляпе своего деда! Умора!

Я выпила только один бокал вина после джина с тоником, но меня бросило в жар, а потом в холод, я почувствовала растерянность и тошноту. Лидия заметила это.

– Все в порядке, дорогая? Ты очень бледная. Принести тебе стакан воды?

Все совершенно нормально, сказала я себе. Разумеется, Лоуренс не говорил мне, что носил такую шляпу и ездил на такой машине. Он знал, что это меня расстроит. Я взяла себя в руки. Лидия вернулась со стаканом воды и картонной коробкой.

– Вот, попей, бедняжка. Ты уверена, что все в порядке?

– Все хорошо. Просто легкая головная боль, ничего такого.

– Кстати, я нашла эти вещи в старом тайнике в спальне Лоуренса. Наверное, это просто мусор, но, может, он захочет забрать что-то в коттедж. – Она поставила коробку мне на колени и вышла из комнаты, чтобы наполнить ящик для угля.

Я нашла сложенные оборотной стороной вверх фотографии и осторожно перевернула их. Это оказались мои снимки. Я почувствовала себя лучше. Мне не стоило, но я продолжила рыться в коробке и обнаружила свои фото, вырезанные из журналов, а под ними – пожелтевшие газетные вырезки. Они показались мне пугающе знакомыми. Вырезки были датированы ноябрем и декабрем 1980 года. Во всех – сообщения о пропаже моей сестры. Лоуренс, безусловно, вложился в свои поиски. Но потом я остановилась и задумалась: откуда он мог их взять? Я познакомилась с ним только в прошлом году. Какая-то бессмыслица. Там было еще что-то. Спичечный коробок, завернутый в пергамент. У меня дрожали руки, когда я открывала его: все мысли про приватность Лоуренса давно улетучились.

Я повертела в руках порванный браслет с металлической пластиной. На нем была гравировка: Марни. С одной стороны он был сломан, но я увидела, что застежка заляпана красным лаком, который еще не успел засохнуть на ногтях Энни, схватившей его в тот самый день, когда я его подарила.

Я вскочила с кресла, опрокинув на пол кучку вещей. Я попыталась рационально выстроить роившиеся у меня в голове мысли, но у Лоуренса неоткуда было взяться браслету, кроме как от Энни. У него была машина; у него были шляпа, браслет; у него была коллекция газетных вырезок о ней. Шестеренки крутились у меня в голове, когда в комнату вернулась Лидия, но я не слышала, что она говорила, и не могла поверить всем доказательствам, которые валялись вокруг меня. Я попыталась вспомнить, как Лоуренс появился в нашей жизни: папа рассказывал, как тот парень на бирже труда проявлял о нем особенную заботу еще задолго до того, как я познакомилась с ним. Он отправлял письма от Энни не чтобы утешить нас, а чтобы сбить нас со следа.

Убийца Энни не был мертв. Ее убил Лоуренс. Лоуренс убил мою сестру. Оттолкнув Лидию, я побежала к двери, а потом понеслась по дорожке к воротам. Когда я добежала до них, как раз подъехал Лоуренс. Я остановилась как вкопанная.

– Куда ты? Что случилось? Все нормально?

А потом я снова побежала – так быстро, как только могла. Лоуренс выскочил из машины, закричал мне вслед, а потом тоже побежал, но он по-прежнему был достаточно грузный, так что не догнал меня. Я бежала и бежала, пока он не исчез из виду, и тогда я нырнула в ближайшую телефонную будку и набрала 999.