Дальневосточный кризис, финалом которого стала Русско-японская война, разорвал, казалось бы, устоявшиеся шаблоны Большой Игры. Война России и Японии изменила развитие самих локальных конфликтов. Если раньше расстановку политических сил в регионах фактически регулировала Европа, то теперь стало понятно, что вне Европы появляются державы, способные вести независимую политику. Первой ласточкой этого процесса стала Япония, которая почти сразу после окончания конфликта с Россией стала предпринимать шаги, чтобы избавиться от английской опеки. К ужасу Лондона буквально за пару лет Япония дала понять, что продолжит наступательную политику в Тихоокеанском регионе. Это уже не устраивало Англию, но это устраивало Японию.
Увы, итоги Русско-японской войны нанесли еще один неожиданный удар Англии. Вообще-то он был вполне закономерен, но… его не просчитали.
Портсмутский мир вызвал бурю восторга у азиатских народов, в связи с победой «желтой» Японии над «белой» Россией. Хуже всего было то, что больше всего этому радовались в Индии, делая вывод, что если японцы одолели русских, то почему бы восставшим индусам не изгнать англичан? Таким образом, запущенный англичанами политический бумеранг вернулся обратно…
Первым понял всю опасность ситуации и сразу же забил в набат секретарь комитета имперской обороны Англии Джон Кларк.
– Поражение России, как ни странно, сразу же поставило вопрос о праве и возможности Англии управлять остальным миром и таким парадоксальным образом сделало больше для ослабления Британской империи, чем все шумные угрозы русского вторжения в Афганистан, – заявил он на заседании комитета. – Поэтому возникает законный вопрос: а правильно ли мы вообще делали, когда столь трепетно поддерживали Токио против Петербурга?
Кларка сразу же поддержали вице-король Индии Керзон и опытный игрок Большой Игры профессиональный разведчик Вэлентин Чайрол, формально числившийся в «Таймсе». Эти двое были уверены, что вступление Японии в «клуб» великих держав укрепит надежды индийских националистов опереться на Токио в борьбе за независимость.
Поразительно, но даже временное падение престижа России в Азии нанесло удар не столько по амбициям ее самой, а по всей концепции лидерства Европы и, как следствие этого, по престижу Англии в Индии.
В начале XX века Британская империя достигла зенита своего могущества. Высокий уровень индустриализации, первенство в мировой торговле, обеспеченное огромным торговым флотом, сделали Англию мировым гегемоном. Однако внутри, казалось бы, идеально выстроенной системы уже появились первые признаки стратегического перенапряжения. Тем более что количество и масштаб внешнеполитических проблем только нарастали. Победа Японии, во многом обеспеченная именно Англией, практически сразу обернулась против нее. Поверивший в свою непобедимость Токио объявил о своих претензиях на весь Тихоокеанский регион, что уже шло вразрез с интересами Лондона. Кроме этого, стремительно набирало силу стратегическое противостояние с Германией, которая с каждым годом становилась мощней и воинственней. А тут еще затянувшаяся на века Большая Игра с Россией! Поэтому даже Англии надо было уменьшить свои амбиции. В данном случае надо было где-то договариваться. Из всех трех вариантов предпочтительней выглядела Россия, так как основные спорные вопросы Большой Игры к этому времени были если еще не решены, то, по крайней мере, урегулированы. Поэтому поворот к России был вызван вовсе не внезапной любовью к русским березкам и загадочной русской душе. Все было, как всегда, намного прозаичней и циничней…
Так, по расчетам британского Комитета по имперской обороне, в случае атаки русских войск на Индию, помимо задействования стотысячной Индийской армии, требовалось направление из метрополии дополнительно еще полмиллиона солдат, которых у сент-джеймского кабинета просто не было. Даже финансово состоятельная Британская империя не могла позволить себе, в условиях морской гонки вооружений с Германией, значительные расходы на сухопутную оборону Индии.
С другой стороны, и российское правительство, столкнувшееся с огромным дефицитом бюджета в связи с затратами на войну против Японии и борьбу с революционными выступлениями, также было неспособно выделять все новые и новые средства на индийский или какой-либо иной поход во владения Англии. Первый шаг навстречу Англии сделал премьер-министр Витте. Когда ему отказали в займах в Берлине и Париже, он обратился к банкирам лондонского Сити с просьбой о крупном займе для покрытия бюджетного дефицита. И этот займ был получен.
Конечно, в геополитическом масштабе Петербург по-прежнему оставался главным противником Лондона. Но на данном историческом этапе англичанам надо было решать более насущные проблемы. Поэтому с Россией же можно было на какое-то время замириться и освободить силы для борьбы на других политических фронтах.
В декабре 1905 года в Англии произошло историческое событие. На первый взгляд все началось весьма заурядно – либералы отстранили от власти консерваторов. Сколько раз это случалось ранее, сколько раз это случится потом. Но именно изменение английской политики в конце 1905 года стало поворотным событием в российско-английских отношениях за последние двести лет.
После ухода в отставку консервативного кабинета лорда Бальфура новое правительство сформировал известный либерал Генри Кэмпбелл-Баннерман. При этом с собой во власть он привел целую плеяду достаточно молодых амбициозных политиков, таких как будущие премьер-министры Англии Герберт Асквит и Ллойд Джордж. Кресло министра иностранных дел было отдано стороннику колониальной экспансии и германофобу Эдуарду Грею. При этом к России Грей был настроен, наоборот, весьма позитивно. Следует сказать, что Грей вообще сделал карьеру, критикуя традиционную английскую политику «блестящей изоляции» и требуя скорейшего разрешения противоречий с Россией на азиатских границах.
На первом же заседании правительства Кемпбелл-Баннерман обрисовал главную задачу перед своим министром иностранных дел:
– Я хочу, чтобы мы постарались достигнуть долговременного стратегического соглашения с русскими. Ни больше, но и ни меньше! Нам предстоит еще преодолеть десятилетия взаимной подозрительности. У нас еще немало «ястребов», крайне подозрительно воспринимающих любые российские предложения. Да и Петербург, насколько мне известно, находился под влиянием своих англофобов, особенно военных.
– В любом случае начинать выстраивать отношения с русскими придется, лишь навсегда уладив азиатский вопрос – раздел сфер влияния в Тибете, Персии и Афганистане, – ответил ему со своего места Грей. – С надоевшей всем Большой Игрой давно пора заканчивать. Этот реликт середины прошлого века не должен тянуть нас назад. Уже давно понятно, что Россия нисколько не покушается на Индию и все фобии по этому поводу смешны. Сейчас перед нами стоят совсем другая, куда более серьезная задача – обуздание Германии. И без России нам на нее намордник не накинуть!
– Что ж, с развязывания азиатских узлов и начинайте! – кивнул ему премьер-министр. – А о наморднике для Германии подумаем немного погодя.
Возможно, совсем не случайно, в России почти одновременно также произошла смена главы внешнеполитического ведомства. Вместо исчерпавшего себя старика Ламсдорфа пост занял посол в Копенгагене Александр Извольский. Молодой и энергичный Извольский в отличие от своего предшественника Ламсдорфа входил в ближайшее окружение Николая II. Обладая легким характером, он умел налаживать отношения и входить в доверие.
И Грей, и Извольский принадлежали к новому поколению дипломатов, не связанных, как их предшественники, догматами Большой Игры.
Именно Грей и Извольский возглавят весь последующий последующий переговорный процесс.
Первыми инициативу начали проявлять англичане. Эдвард Грей начал запускать в сторону Петербурга пробные шары насчет улаживания давних разногласий двух стран в Азии. В декабре 1905 года в письме послу Спринг-Райсу Грей особо подчеркнул: «Мне бы хотелось видеть Россию вновь представленной в структурах Европы и, надеюсь, более расположенной к нам, чем прежде».
Надо сказать, что Извольский быстро подчинил своему влиянию императора. При этом даже императрица Александра Федоровна, всегда относившаяся к Англии с известным предубеждением, в данном случае против линии министра не возражала.
Печальный опыт войны с Японией продемонстрировал российской элите необходимость наличия прочного тыла. Ведь именно революционные события в решающий момент связали руки правительству в реализации амбициозной внешнеполитической программы. При этом российская элита впервые задумалась о том, что случись обострение Большой Игры в более крупномасштабном вооруженном конфликте с Англией, то оно могло вообще вызвать полный крах власти.
Именно это понимание вынудило царских сановников взять курс на урегулирование нерешенных политических вопросов с Англией. Это был курс на сворачивание Большой Игры. Со своей стороны, объективные причины приостановить Большую Игру и сосредоточить внимание на новом, более опасном противнике, толкали к сближению с Россией и Англию.
Поэтому за союз с Англией ратовали главные аристократические кланы – Бенкендорфы и Гейдены, Долгорукие и Нарышкины, а также промышленники, видевшие в этом союзе свой личный интерес.
Однако все еще сильными оставались и традиционные прогерманские настроения старой части аристократии. Прежде всего, скептически к сближению с Англией был настроен генералитет во главе с великим князем Николаем Николаевичем-младшим и начальником Генерального штаба генералом Палицыным.
В мае 1906 года в Петербург прибыл новый английский посол Артур Никольсон с задачей наладить англо-русское сближение. В этом он встретил полное понимание у нового министра иностранных дел России Извольского. Английское правительство сначала сильно рассчитывало на русские либерально-«кадетские» круги. Но Никольсон скоро пришел к заключению, что ставку следует делать не на Думу, а на нового премьер-министра Столыпина. А вскоре едва не разразился международный скандал, когда, опечаленный роспуском Первой Думы, английский премьер Кэмпбелл-Баннерманн на парламентском банкете вдруг неожиданно воскликнул:
– Дума умерла! Да здравствует Дума!
Скандал сумели потушить сами англичане. Причем король Эдуард VII вынужден был провести со своим несдержанным премьер-министром воспитательную беседу.
Переговоры Лондона и Петербурга начались в глубокой тайне. Разумеется, начались они с вечных противоречий – Тибета, Афганистана и Персии. Но теперь Англия предлагала значительные уступки. В отношении Афганистана, правда, она оставалась на прежней позиции, но соглашалась отказаться от всяких преимуществ в Тибете, а в Персии предоставляла России как сферу влияния всю северную часть страны, наиболее населенную и плодородную.
Надо сказать, что Николай отчаянно не желал, чтобы сближение с Англией привело его к ссоре с Германией. Но объективные причины влекли его от Берлина. Любопытно, что в российском обществе англо-французский союз считался «демократичным», а дружба с Германией – «реакционной». В июле 1907 года император Николай в очередной раз встретился с кайзером Вильгельмом. На этот раз на рейде Свинемюнде. Это была их первая встреча через два года после Бьеркэ. При всей торжественности и пышности никакого результата эта встреча не имела. Узнав от Николая, что его соглашение с Англией предрешено, Вильгельм старался показать, что ничего против этого не имеет. Тосты в Свинемюнде были на редкость бесцветны. Николай говорил о «продолжении родственных отношений и традиционной дружбе», расстроенный Вильгельм – о «неизменной дружбе наших династий и наших народов». Этим все и закончилось.
Что касается Дальнего Востока, то там Россия вовсе не собиралась сидеть сложа руки. Мы по-прежнему господствовали в Северной Маньчжурии, Монголии и Китайском Туркестане, и никто ничего не мог с этим поделать. Еще не вычистили орудийные стволы от гари последних выстрелов, как премьер-министр Петр Столыпин с трибуны Думы объявил о необходимости постройки новой железной дороги, на этот раз Амурской! Громким, хорошо поставленным голосом он говорил с высокой трибуны:
– Русский народ всегда сознавал, что он осел и окреп на грани двух частей света, что он отразил монгольское нашествие, что ему дорог и люб Восток… Наш орел, наследие Византии, орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращенную на Восток, вы не превратите его в одноглавого, вы заставите его только истечь кровью.