Новый 1904 год начался так, что было понятно – спокойным он не будет. Надеясь на сохранение мира, Николай в первые дни 1904 года заявил японскому послу Курино:

– Россия есть не только великая страна, но и часть света, и у такой державы, несмотря на все ее миролюбие, может наступить предел терпения.

Вечером в английском посольстве английский посол Чарльз Скотт, принимая Курино, советовал:

– С русскими надо быть как можно жестче. Они понимают только силу!

– По-моему, в этом мире все понимают и уважают только силу! – сощурил свои и без того узкие глаза Курино.

Скотт затянулся сигарой:

– Да, и эта сила сегодня – Англия!

– Сегодня да! Но время так неумолимо! – японец отхлебнул джина и откинулся в кресле. – Честно говоря, мне немного страшно, что мы столь дерзко задираем русского медведя, но жребий уже брошен!

– Тогда поднимем за нашу общую удачу! – ухмыльнулся Скотт. – Она вскоре будет нужна и вам, и нам. Большая Игра продолжается!

Допив бутылку, дипломаты расстались довольные друг другом.

Тем временем Россия прислала в Токио новые предложения. Там они вызвал замешательство.

В наших предложениях было сказано: «Если Япония согласится… на неиспользование Кореи «в стратегических целях» и нейтральную зону, то Россия в Маньчжурии «не будет чинить препятствий Японии. Эта неожиданная уступка вынудила японскую дипломатию прояснить ситуацию перед тем, как сделать официальный ответ.

Посол в Петербурге Курино, конечно, знал, с кем ему надо переговорить, чтобы прояснить картину с неожиданным ходом российского МИДа. Поэтому, прежде всего, он попросил о встрече статс-секретаря Безобразова. Тот доходчиво разъяснил:

– Мы вложили столько средств в Маньчжурию, что никак не можем допустить туда другие державы. Так что не принимайте это предложение всерьез. Маньчжурию мы не отдадим вам никогда!

Почему Безобразов фактически сдал врагу нашу дипломатическую позицию, сегодня можно только догадываться. Возможно, он просто хотел обострения отношений. Увы, когда несведущий человек с непомерными амбициями лезет в большую политику, да еще вразрез с официальной линией своей державы, это можно считать почти предательством. Именно так и поступил зарвавшийся Безобразов.

– Спасибо! Вы все мне разъяснили! – поспешил откланяться посол после консультации у Безобразова, торопясь на новую встречу.

В посольстве Курино сказал своему секретарю:

– У русских царит полная неразбериха в дипломатии. Правая рука не знает, что делает левая и в этом. Но в конечном итоге они все равно проговариваются. И в этом наше преимущество над ними!

Уже на следующий день он встретился в частном порядке с опальным Витте.

Во время этого приватного разговора Витте также повел себя, прямо скажем, излишне откровенно, если не сказать больше. При этом Витте еще перед разговором настоятельно просил Курино не передавать его слова по телеграфу, так как это может быть перехвачено и поставлено ему в вину…

Свои откровения с японским послом Витте начал так:

– Вы, наверное, не знаете, но я вместе с министром иностранных дел Ламсдорфом находимся в оппозиции официальной имперской политике на Дальнем Востоке.

Курино, как настоящий дипломат и самурай, прекрасно умел владеть лицом, но в данном случае он все же не мог сдержать изумления, округлив свои раскосые глаза до полной округлости…

А Витте продолжал:

– Запомните, что какие бы соглашения нашими державами ни принимались, ключевая проблема в том, чтобы иметь достаточно сил настоять на своих планах… Япония не может соревноваться с Россией по ресурсам, как материальным, так и людским, поэтому игра в затягивание переговоров выгодна только России. Как только Петербург почувствует себя на Дальнем Востоке сильнее Токио, он станет действовать в соответствии со своими желаниями, а не договорами.

В переводе с дипломатического языка это значило: Россия не будет соблюдать никакие соглашения…

Уже вечером Курино строчил шифрованное донесение в Токио. Суть его была в том, что наши предложения – это лишь уловка с целью выиграть время. На самом же деле никто Японии Маньчжурии не отдаст…

В те же дни наш посол в Токио Розен выслушивал министра иностранных дел Японии Комура Масахико.

– Мы требуем, чтобы Россия допустила нас к совместному контролю над Маньчжурией! – выговаривал ему министр. – Вы же сами предложили этот вариант!

На это Розен невозмутимо отвечал:

– Наши предложения состоят лишь в том, что мы можем вынести вопрос с Маньчжурией лишь на обсуждение, но не более. Пока же все вопросы по Маньчжурии Россия будет решать только с Китаем. Такова линия моего правительства на сегодняшний день. Ну, а что будет дальше, поживем – увидим!

Надо ли говорить, что после докладной Курино ответ Токио на наши последние предложения был предельно жесток. Японцы категорически отвергли все ограничения на использование ими корейской территории и нейтральную зону. При этом японцы потребовали для себя признания неприкосновенности Китая и Маньчжурии. Документ заканчивался фразой: «Дальнейшее промедление будет крайне неблагоприятно для обеих стран»…

Даже беглого прочтения документа было достаточно, чтобы понять – за Японией стояла Англия.

Розен, будучи сторонником жесткой позиции по отношению к Японии, все еще полагал, что Токио не осмелится начать войну и в самый последний момент обязательно сдаст назад.

Макая ручку в чернильницу в виде восточного божка, Розен строчил очередное донесение в Петербург: «…Соглашение с Японией может состояться лишь совершенно в стороне от маньчжурского вопроса, на почве взаимных уступок в виде разграничения обоюдных сфер интересов в Корее, а отнюдь не на почве раздела Кореи с отдачей южной ее части Японии в виде компенсации за Маньчжурию».

Уже 24 января 1904 года японский посланник передал в наш МИД ноту о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры и о его отъезде. Отзыв посла, т. е. официальное уведомление о прекращении дипломатических отношений, – это очень серьезно. Да, это еще не война, но уже и не мир.

Через два дня наш посол в Лондоне граф Бенкендорф попросил о встрече английского министра иностранных дел лорда Лансдауна.

– Я хотел бы предложить вам выступить посредником в предотвращении нашего конфликта с японцами.

На это Лансдаун ответил с нескрываемой усмешкой:

– Увы, уже поздно что-либо предпринимать. А кроме того, Япония не желает никакого посредничества в своих делах!

Что сказать, это была настоящая минута торжества. За время Большой Игры бывало всякое. Но весьма нечасто одной дипломатии удавалось загнать другую в самый дальний угол, из которого уж не было выхода. В этот раз момент истины во всей его полноте испытали англичане…

Вслед за российским послом на прием к английскому министру с той же просьбой прибыл посол Франции, но получил столь же категорично-издевательский ответ.

Момент разрыва был выбран очень расчетливо – купленные в Италии для усиления японского флота броненосные крейсера «Ниссин» и «Кассуга» уже миновали Сингапур, на полном ходу спеша в Йокосуку, тогда как последнее российское подкрепление (броненосец, два крейсера и несколько миноносцев) еще только вошли в Красное море.

Тогда никто еще не знал, что часы отсчитывали последние часы мира на Дальнем Востоке…

Вечером 26 января Япония, без официального объявления войны, начала боевые действия под Порт-Артуром.

* * *

С наступлением темноты японские миноносцы атаковали беспечно стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура русскую эскадру. Выпущенные торпеды серьезно повредили броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Но большего японцам достичь не удалось. Все корабли остались на плаву и после некоторого замешательства открыли весьма эффективный огонь, отогнав нападавших.

Когда же утром 27 января под Порт-Артуром появилась японский флот, наша эскадра вышла ей навстречу и, поддержанная огнем береговых батарей, заставила ее быстро удалиться.

Известие о коварном нападении японцев поразило Россию. Этого никто не ожидал, тем более что большинство русских людей имели самое смутное представление о Маньчжурии. Но возмущены были все. В Петербурге, а затем и в других городах начались стихийные патриотические манифестации.

Надо сказать, что на момент начала боевых действий Япония обладала подавляющим превосходством над русскими войсками, имея 380 тысяч против 98 тысяч наших и 820 орудий против 148. Неблагоприятным было для нас и соотношение сил на море.

Министру внутренних дел Плеве по поводу начала войны приписываются слова о том, что «маленькая победоносная война» была бы только полезна… Говорил ли он это в действительности или же это приписал ему кто-то из ниспровергателей власти, осталось неизвестно.

Начавшаяся война полностью устраивала Лондон. Ситуация была даже лучше, чем во время Крымской войны, когда, по мнению англичан, России был нанесен наибольший урон. Тогда Англии все же пришлось повоевать самой, при этом понеся серьезные потери и финансовые издержки. Сейчас же, столкнув лбами Россию с Японией, можно было смотреть на происходящее со стороны и извлекать максимальную выгоду. Надо признать, что в данном акте Большой Игры англичане разыграли блестящую партию!

В Лондоне только-только получили первые телеграммы о нападении на Порт-Артур, как на улицах уже начали продавать иллюстрированную летопись новой войны, с многозначительным заголовком «Борьба Японии за свободу». На какую-такую японскую свободу покушались коварные русские, в газете почему-то умалчивалось.

Не остался в стороне и новый соперник России по Большой Игре – США. Казалось бы, что никаких реальных геополитических споров между нашими державами тогда не было. Мало того, совсем недавно именно Россия спасла США в годы гражданской войны от английской блокады, а затем в виде жеста доброй воли по бросовой цене продала Аляску. Но все хорошее быстро забывается. И вот сейчас США на пару с братьями-англосаксами с Британских островов желали нам только зла.

Президент Рузвельт «на всякий случай» даже предупредил Германию и Францию, что если они только попытаются выступить против Японии, то США «немедленно станут на ее сторону и пойдут так далеко, как это потребуется». Особенно же неистовствовала в Америке еврейская пресса…

Ирония судьбы! Сейчас президент Франклин Рузвельт грозился России заступиться за Японию, а через тридцать шесть лет его однофамилец будет умолять СССР помочь ему в войне с той же Японией…

Что касается Франции, она была очень раздражена начавшейся войной. Россия ее интересовала, но только как союзница против Германии. Теперь же Париж снова оставался один на один с Берлином. Поэтому французы выразили нам свое искреннее сочувствие и тут же начали в спешном порядке переговоры с англичанами по заключению уже нового двустороннего союза против Германии. Как говорится, ничего личного! Один союзник отдалился. Ищем другого! Исключительно большая политика!

Германия в лице кайзера была за нас, но с особой оговоркой.

– Сейчас русские защищают интересы и сражаются за преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России», – заметил Вильгельм II, прочитав первое донесение о начале войны от своего посла в Токио графа Арко.

При всей внешней дружбе Вильгельм в душе ненавидел и Россию, и Николая II. Он всегда искренне считал, что Германия мировая владычица, а он – идеальный монарх. Свою цель – заставить Россию стать буфером между Западом и варварской Японией – он, на тот момент, в принципе, выполнил, так что теперь можно было и посочувствовать на словах…

Что касается Китая, то оказавшись между двух огней, он поспешил объявить нейтралитет, надеялся остаться в стороне от воюющих сторон и обеспечить себя от возможных репрессий будущего победителя.

* * *

С началом войны главнокомандующим российской Маньчжурской армией был назначен военный министр Куропаткин. Его помнили как начальника штаба у великого Скобелева и верили, что он продолжит его победы. При этом Куропаткин всегда был осторожным и не слишком решительным в отличие от своего бывшего начальника. Желчный генерал Драгомиров, узнав о состоявшемся назначении, не без сарказма сказал:

– Куропаткина назначили – это хорошо, но где Скобелев?

Рассчитав необходимое количество войск и пропускную способность Транссиба, Куропаткин, еще не покинув Петербург, уже склонялся к тому, что вначале придется отступать в глубь Маньчжурии.

– Господа, прошу быть вас терпеливыми, – говорил он провожавшим его министрам и представителям прессы. – Ожидайте неизбежного перелома в войне спокойно. Первые наши шаги будут связаны с передвижением войск через громадные пространства… Поэтому, господа, терпение, терпение и еще раз терпение!

Командующим Тихоокеанским флотом был назначен популярный вице-адмирал Степан Макаров, сторонник наступательной морской тактики. Общее руководство военными действиями оставалось за наместником Дальнего Востока, адмиралом Алексеевым. Если с Макаровым у Алексеева никаких разногласий не было, то в отличие от Куропаткина наместник стоял за более активный характер боевых действий.

Вскоре японцы беспрепятственно высадили войска в Западной Корее, захватив власть в Сеуле и посадив под стражу корейского императора. Передовые отряды постепенно отходили на север. Поэтому эпицентром противостояния стал Порт-Артур.

* * *

Начало войны было неудачно для нашего флота, который по разным причинам потерял два крейсера, минный транспорт и канонерскую лодку. Однако две попытки японцев затопить на входном фарватере брандеры закончились ничем.

После приезда Макарова в Порт-Артур началась активная подготовка к генеральному сражению с японским флотом.

30 марта было подписано англо-французское соглашение, установившее «сердечное согласие» между этими странами, на основе отказа Франции от притязаний на Египет и в обмен за признание ее прав на Марокко. Но главной причиной столь стремительного «сердечного согласия» была, разумеется, обоюдная боязнь Германии. Как показало время, значение этого соглашения было огромно. Именно оно положило начало будущей «Антанте».

Столь вероломное сближение Франции, союзницы России, с враждебной нам Англией, вызвало в России известное недоумение. По сути, это было настоящее предательство, причем предательство в самое трудное для нас время.

При этом формального противоречия с союзным договором не было – соглашение касалось как будто только нескольких конкретных вопросов. Французская печать утверждала, что Россия только от этого выиграет – явится возможность оказывать на Англию «умеряющее влияние». Надо сказать, что Россия официально никак не отреагировала на неожиданный шаг Парижа. Лишь в «Новом времени» промелькнула фраза: «Почти все почувствовали веяние холода в атмосфере франко-русских отношений…»

Соглашение между Парижем и Лондоном вызвало толки о готовящемся посредничестве между Россией и Японией, которые были пресечены решительным циркуляром русского правительства: Россия сочтет недружественным актом всякое вмешательство в навязанную ей войну.

День спустя, после подписания англо-французского соглашения, в Порт-Артуре вместе с броненосцем «Петропавловск», затонувшим в каких-нибудь две минуты от взрыва мины, погиб вице-адмирал Макаров. Его гибель стала роковым ударом для русского флота.

Во второй половине апреля последовал следующий удар. Японская армия, сосредоточиваясь в Северной Корее, имела перед собою, за долиной реки Ялу, немногочисленные русские части. В сражении у реки Ялу с отходящими русскими войсками японцы имели пятикратный численный перевес. Наши сражались отчаянно. Но в результате сражение было нами проиграно. Отходящим частям пришлось прорываться сквозь кольцо японцев с большими потерями.