В 1910 году сорокасемилетний полковник Генерального штаба Петр Козлов отправился отдохнуть на французском курорте Берк-Пляж в Нормандии, где влюбился в восемнадцатилетнюю дочь петербургского врача Владимира Пушкарева Елизавету. Кому-то может показаться, что взрослый мужчина соблазнил молоденькую девушку. На самом деле все было не так. Инициативу в знакомстве проявила как раз Елизавета. Рассказы Козлова о его путешествиях произвели огромное впечатление на молодую женщину, и она влюбилась в рассказчика. При этом красавицей (если судить по дошедшим до нас фотографиям) Елизавета не была. Более того, у Пушкаревой был врожденный вывих тазобедренного сустава, поэтому она сильно хромала и ее часто мучили сильные боли.
Однако Елизавета была мужественной девушкой. Несмотря на мучавшую ее хромоту, она много ходила по трудным горным тропам, освоила верховую езду. Кроме этого, Пушкарева была прекрасно образована, свободно владела английским, немецким и французским языками. Главным же увлечением девушки была орнитология. Елизавета была настолько увлечена птицами, что могла часами говорить об их эмбриологии, морфологии, физиологии, систематике и географическом распространении. Надо ли говорить, что для Козлова, который сам был фанатиком и знатоком орнитологии, встреча с Пушкаревой подарила не только интересного собеседника, но и единомышленника. Родство романтических душ и любовь к природе и птицам сблизило Козлова и Пушкареву. Учитывая, что к этому времени со своей супругой Надеждой Козлова связывали лишь дети, которые к тому времени уже выросли, вполне понятно его решение переменить свою жизнь. Вернувшись в Петербург, Козлов добивается развода с женой и в 1912 году венчается с Елизаветой Пушкаревой в церкви Александро-Невской лавры. Надо сказать, что, несмотря на большую разницу в возрасте, брак с Пушкаревой был счастливым. В ее лице Козлов получил не только любящую жену, но и настоящего соратника и друга во всех своих предприятиях. При этом Елизавета не только разделяла увлечения мужа, она и сама стремилась участвовать в его экспедициях, несмотря на все трудности и опасности.
В 1910 году в Лондоне состоялось знакомство Козлова со знаменитым революционером-анархистом и географом Петром Кропоткиным. К идеям анархизма полковник Козлов оказался глух, но любовь к географии и геоморфологии сблизила этих незаурядных людей. Поэтому после расставания они продолжили оживленную переписку.
В феврале 1913 года Козлов был избран в члены постоянной природоохранной комиссии Русского географического общества.
В том же году вместе с женой Козлов впервые посетил недавно основанный бароном Фальц-Фейном в Херсонской губернии акклиматизационный зоопарк-заповедник Аскания-Нова. Увиденное превзошло все его ожидания, после чего Козлов написал несколько научных и научно-популярных книг про Аскания-Нова и помог Фальц-Фейну пополнить заповедник экзотическими животными и растениями, в том числе и редчайшими дикими лошадьми Пржевальского.
В 1914 году Козлов приступил к подготовке новой экспедиции. Она проектировалась как Монголо-Тибетская. Целью похода являлось дополнительное исследование развалин Хара-Хото и изучение Тибетского нагорья, главным образом бассейнов верхнего течения трех великих рек Азии – Янцзы, Меконга и Салуэна. В то же время Козлов втайне надеялся, что ему, наконец-то, удастся осуществить заветную мечту своего учителя Пржевальского – побывать в Лхасе. Тем более что на этот раз он не только имел статус личного друга Далай-ламы, но его официальное приглашение и особый пропуск в Лхасу. Казалось, что вожделенная мечта вот-вот станет былью.
Но в самый последний момент экспедиция, которая обещала стать настоящей сенсацией, была отменена. В августе 1914 года началась Первая мировая война и все в одночасье изменилось. Теперь полковнику Генерального штаба Козлову следовало думать уже не об открытиях древних городов, а о выполнении своего воинского долга. Вскоре Козлов действительно получает назначение в действующую армию – военным комендантом города Тарнов. И хотя это была далеко не передовая, забот у военного коменданта в прифронтовом городе с железнодорожной станцией, конечно, хватало. Несколько позднее Козлов исполнял аналогичную должность в Яссах.
В 1915 году в руководстве военного министерства нашли для Козлова должность, которая была ему значительно ближе. Полковник возглавил особую правительственную экспедицию в Монголию для закупок скота для действующей армии. Свою деятельность экспедиция развернула на огромном пространстве в Монголии, Маньчжурии и в Забайкалье. Благодаря большим денежным средствам, за время существования экспедиции были заготовлены для фронта миллионы пудов мяса. В иные месяцы баранины было так много, что железная дорога с трудом изыскивала вагоны для ее доставки в Петроград и на фронты. В конце 1916 года Козлову было присвоен чин генерал-майора.
А затем наступил 1917 год с его революциями и всеобщим хаосом. Об исследовании Тибета пришлось окончательно забыть. Октябрьскую революцию Козлов воспринял неоднозначно, но от сотрудничества с большевиками не отказался. Не последнюю роль в этом сыграла его востребованность новой властью.
Вскоре Козлова в качестве советского комиссара командировали в Аскания-Нова для спасения заповедника от разграбления. Такое назначение не было случайным: хорошо знакомый с самим зоопарком и его основателем Фальц-Фейном, Козлов еще до войны энергично выступал за скорейшую национализацию этого уникального уголка природы.
Увы, Аскания-Нова, расположенная рядом с Перекопом, оказалась почти в эпицентре самых горячих событий Гражданской войны. Через заповедник то и дело проходили отряды враждующих сторон. При этом уничтожались редкие звери, расхищались бесценные коллекции и имущество. Несколько раз Козлова чуть не расстреляли. Генерала царской армии и одновременно советского комиссара спасла лишь его всемирная известность да находчивость. Когда в заповедник входили белые, он надевал свой генеральский мундир, а когда красные – доставал мандат, подписанный Лениным. И то, и другое срабатывало.
В Петроград Козлов вернулся лишь в конце 1919 года. При этом его почти сразу пытались выселить из квартиры, которая приглянулась кому-то из новых начальников. Наверное, так бы и произошло, но за ученого заступился личный секретарь Ленина и близкий друг Козлова – Николай Горбунов.
С окончанием Гражданской войны у Козлова появилась надежда на возобновление исследовательской деятельности, на новую экспедицию в столь любимую им Центральную Азию. В августе 1922 года Козлов выступил с докладом в Совете Русского географического общества, подняв вопрос о возрождении своей несостоявшейся Монголо-Тибетской экспедиции. Цели и задачи он предложил оставить такими же, какими сформулировал их еще в 1914 году. Руководство общества поддержало планы Козлова. В поддержке начинания Козлова был свой смысл. Географическому обществу надо было при помощи новой большой экспедиции поднять свой престиж в глазах новой власти, и, как следствие этого, выбить хоть какое-то финансирование.
Сразу же после своего заседания Совет общества направил в Совнарком РСФСР ходатайство о разрешении провести трехлетнюю экспедицию в Монголию и Тибет. Чтобы произвести должное впечатление на адресатов, в письме экспедицию рекламировали как предприятие исключительное, «единственное в своем роде», «важнейший географический подвиг». При этом подчеркивалось, что от экспедиции ожидаются не только выдающиеся результаты (иначе и быть не может, так как во главе ее будет сам Козлов!), но и практические результаты по установлению самых тесных революционно-пролетарских контактов с народами Центральной Азии.
Что именно сыграло свою роль в решении вопроса об экспедиции, мы не знаем, но главное – вопрос был решен положительно. 26 января 1923 года проект экспедиции был рассмотрен временным комитетом науки при Госплане, который постановил «отпустить 50 тыс. рублей в серебряных ланах и 50 тыс. в золотом исчислении советскими знаками на оборудование экспедиции Козлова в Тибет». Это была настоящая победа, как Географического общества в целом, так и самого Козлова в частности.
Однако вскоре энтузиазм Козлова несколько поутих. Наверху разъяснили, что политическая обстановка на тот момент остается весьма напряженной, особенно в плане англо-советских отношений. Поэтому в этих условиях совершать поход в Тибет, а тем более в Лхасу – значит откровенно дразнить англичан. Исходя из этого, в Кремле было принято решение Тибет из маршрута экспедиции исключить, оставив лишь Монголию, которая находилась в советской сфере влияния. Но и это половинчатое решение было принято исключительно благодаря хлопотам все того же влиятельного друга Николая Горбунова, ставшего к тому времени управляющим делами Совнаркома СССР.
Весной 1923 года во время подготовительных работ к экспедиции в Москве состоялось знакомство Козлова с немецким географом Вильгельмом Фильхнером, который также хлопотал по поводу собственной Центрально-Азиатской экспедиции. Козлов подарил Фильхнеру свои книги. Фильхнер выразил восхищение итогами Монголо-Сычуаньской экспедиции. На что Козлов деликатно высказал пожелание увидеть издание своей книги на немецком языке.
В конце июля 1923 года участники экспедиции на поезде выехали из Петрограда в Улан-Удэ, а далее на лошадях в Ургу. Среди пятнадцати участников экспедиции была и жена Козлова – Елизавета Владимировна, выучившаяся к тому времени на профессионального орнитолога. Среди других участников – писатель и археолог С.А. Кондратьев, будущий академик Академии наук Казахской ССР ботаник Н.В. Павлов, студенты Петроградского географического института.
В экспедиции принял участие и уже известный нам старейший из соратников Козлова – бывший старший урядник Пантелей Телешов. «Милый Телешка» – так назвал его Козлов в своих полевых дневниках. Несмотря на свой преклонный возраст, Телешов решил на какое-то время поработать в экспедиции, П.К. Козлов оставил запись в дневнике: «По этому поводу мы все ликуем; у младших сотрудников есть учитель; у нас сохраняются лучшие традиции моего незабвенного Николая Михайловича (Пржевальского. – В.Ш.). Телешов сразу стал заниматься своим делом по части снаряжения, налаживая вьюки. Он будет у меня хозяином каравана и старшим препаратором».
Но не успела экспедиция выйти из Урги, как неожиданно пришло приказание – вернуть нескольких ее участников обратно в Петроград. Затем появилась информация, что планируется вообще свернуть исследования в Монголии и отозвать экспедицию в СССР. Снова начались хлопоты и переписка с Горбуновым. Вопрос решался на уровне наркома иностранных дел СССР Г.В. Чичерина и заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды. И снова Горбунов помог своему старому другу, и, несмотря на все трудности, Козлову было дано окончательное разрешение на проведение экспедиции.
Но на этом проблемы не закончились. Вокруг экспедиции царила напряженная и нездоровая обстановка – на ее участников писались доносы, состав то и дело переформировывался, периодически сверху назначались, а потом отзывались некие политкомиссары и сотрудники ГПУ.
Пока утрясались все эти дела, Козлов, находясь уже в Урге, в очередной раз встретился с известным шведским путешественником Свеном Гедином, который также в очередной раз приехал исследовать Центральную Азию.
В начале сентября, там же в Урге, Козлов познакомился со знаменитым художником и общественным деятелем Николаем Рерихом, его женой и сыном. Николай Рерих в своей книге «Алтай – Гималаи» так написал о популярности Козлова в Монголии: «В Хотанской пустыне прошел слух о нашем путешественнике Козлове. Толкуют, когда Козлов был в Карашаре, там жил “страшный дракон”. Но храбрый русский богатырь победил опасного дракона, заклял его и запечатал в стеклянную банку. Этим был спасен весь край».
Прошло почти полтора года сидения в Урге, а разрешения на выезд все не было. Формальным препятствием было отсутствие разрешения на въезд в Китай, но опытный Козлов прекрасно понимал, что это только предлог. Наконец, он узнал правду – в Москве приняли решение о сворачивании экспедиции. Надо было что-то срочно делать, чтобы спасти экспедицию! Но что? И Козлов придумал. Это был поистине гроссмейстерский ход настоящего генштабиста! Как раз незадолго до московского решения от своих друзей-бурятов Козлов узнал о неких интересных могильниках, расположенных недалеко от Урги. Собрав членов экспедиции. Козлов обрисовал им ситуацию и свой неординарный план. В завершение сказал:
– Так что, друзья, едем копать могильники, и если там действительно окажется что-то стоящее, то раздуем научную сенсацию на весь мир. Уверен, что после этого уже никто не решится резать курицу, которая несет золотые яйца!
Сказано – сделано, и вскоре участники экспедиции начали раскопку курганов хуннской (гуннской) аристократии конца I века до новой эры в горах Ноин-Ула на Ноин-Улинских курганах. Вскрытие могильников (как и предвидел Козлов!) увенчалось новыми научными открытиями мирового значения. Были найдены уникальные изделия из бронзы, керамика, ковры с изображением мифических животных, искусно вышитые ткани, человеческие косы в шелковых футлярах. Также обнаружены гробницы потомков Чингисхана. Для придания большего веса своим успехам Козлов намекнул, что, возможно, вскоре он найдет и могилу самого великого потрясателя Вселенной. Это вызвало буквально шквал статей на первых полосах мировой прессы с кричащими заголовками: «Русский академик Козлов срывает замки с монгольских гробниц!», «Большевики хотят оживить Чингисхана!», «Что сделает русский академик с сокровищами повелителя монголов?»
На самом деле ни о каких родственниках Чингисхана речи не шло. Впоследствии ученые установили, что разрытые Козловым погребения принадлежат гуннам Ханьской эпохи III–I веков до новой эры. Но, как говорится, дорога ложка к обеду!
Наконец, разрешение на экспедицию было получено и летом 1925 года Козлов отправил один отряд под руководством С.А. Глаголева в Монгольский Алтай и оттуда в Хара-Хото для дополнительных раскопок и снятия плана городища. Второй же отряд, которой руководил сам, двинулся в направлении Южного Хангая.
Вырвавшись, наконец-то, на научный простор, Козлов всеми силами старался наверстать упущенное время, ведя интенсивную археологическую разведку, занимаясь маршрутной съемкой и пополняя ботаническую и зоологическую коллекции. В течение пяти месяцев его отряд находился в предгорьях Хангая, на юге Монголии. За это время Козлов успел сделать очень много, в том числе начал новые раскопки в урочище Олун-сумэ на месте развалин древнего монастыря, в результате чего было обнаружено много ценных находок. На заключительном этапе экспедиции весной и летом 1926 года он провел палеонтологические раскопки вблизи реки Холт, орнитологические наблюдения на озере Орок-нор (ими руководила жена Козлова), а также успел посетить свой любимый Хара-Хото.
После возвращения Козлова в Ургу осенью 1926 года монгольское правительство организовало для него полет на аэроплане над Ургой. Полет произвел на ученого огромное впечатление, и у него сразу же появился план совершить полет через Монголию, Наньшань и Тибет в Лхасу. Но на это Козлову деликатно объяснили, что такое предприятие надо согласовывать с Москвой и шансы получить «добро» равны нулю. После этого Козлов уже на полете в Лхасу не настаивал.
Несмотря на громкий успех археологических раскопок и большое количество собранных коллекций за время экспедиции, Козлов не был удовлетворен до конца. Мечту своей жизни – исполнить завещание своего учителя Пржевальского и дойти до Лхасы – он так и не выполнил…
Во время своей шестой экспедиции в Центральную Азию 1923–1926 годов Козлов в отличие от всех предыдущих исследовал сравнительно небольшую территорию Северной Монголии. Однако и там он добился серьезных результатов. В горах Ноин-Ула были открыты 212 могильников (оказавшихся впоследствии, как мы уже говорили, гуннскими погребениями двухтысячелетней древности). Это открытие стало величайшим археологическим событием всего XX века. В ходе экспедиции были составлены обширные ботанические, зоологические, минералогические коллекции. Серьезными были результаты топографической съемки, получены новые данные по палеонтологии, орографии, гидрологии и метеорологии различных районов Монголии, подготовлена обширная фотоколлекция.
В ходе экспедиции было положено начало и профессиональному альпинизму – организовано восхождение участника экспедиции С.А. Кондратьева с монгольским проводником на высочайшую вершину Хангая – Отгон-Тэнгэр-уул (Наследник Неба) на высоту 4021 метр, а в Хангае открыты несколько источников целебных минеральных вод. Кроме этого, при участии Елизаветы Козловой, положено начало обстоятельного изучения мира пернатых Монголии.
Впоследствии в 1930 году по итогам орнитологических исследований вышла монография супруги Козлова Е.В. Козловой «Птицы юго-западного Забайкалья, Северной Монголии и Центральной Гоби».
Сейчас коллекции, собранные Монголо-Тибетской экспедицией Козлова, также как коллекции его предыдущих экспедиций, хранятся в музейных собраниях Санкт-Петербурга – в Эрмитаже, в музее антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамере), в Зоологическом, Ботаническом музеях и Институте восточных рукописей РАН.
Следует сказать, что ученые мужи Академии наук СССР ставили в упрек Козлову, что он, как в Хара-Хото, так и в горах Ноин-Ула производил раскопки непрофессионально, некачественно составлял планы и вел дневники. Возможно, что все обстояло именно так. Но данные огрехи меркли перед интуицией Козлова, его желанием отыскать неизведанное, перед его предприимчивостью и решительностью, смелостью принятия ответственных решений в непростой обстановке и, наконец, перед везением и исследовательской удачей. К тому же Козлов сам признавал, что старые «маршрутные» методы экспедиций с задачами накопления научных знаний уже не оправдывают себя и пришло время стационарных экспедиционных работ с научными методами изучения монгольских памятников. Именно поэтому на этот раз о ходе раскопок в Ноин-Уле Козлов детально информировал научное руководство в Москве, пытаясь вызвать к себе на помощь профессиональных археологов. Увы, безрезультатно.
Шестая экспедиция стала для Козлова последней. После этого он некоторое время жил в Ленинграде, оставляя отчеты и систематизируя привезенные коллекции. В 1928 году Украинская академия наук избрала Козлова своим действительным членом. Надо сказать, что Козлов очень гордился этим признанием и после с удовольствием подписывался под своими статьями: «Козлов-академик». Однако годы брали свое. Все чаще начали донимать болезни, приобретенные за семнадцать лет странствий в горах и пустынях. К тому же, как и большинство серьезных путешественников, Козлов просто не любил больших городов. Поэтому, отойдя от активной научной работы, он построил в деревне Стречно недалеко от Старой Руссы, бревенчатый домик в две комнаты, в котором и поселился с женой.
Там, в глуши новгородских лесов, Козлов провел свои последние годы. Он продолжал понемногу работать в тесном общении с природой, ходил в лес, на охоту. Наверное, Козлов все же скучал по своей бурной деятельности, поэтому и организовал кружок юных натуралистов. Маститый разведчик и ученый обучал местных детей сбору коллекций, научному определению животных и растений, препарированию птиц и зверей. Уже после его смерти, до начала Великой Отечественной войны, в Стречино находился «уголок памяти П.К. Козлова», где хранились эти коллекции. Во время немецко-фашистской оккупации они были утеряны.
Надо сказать, что Козлов был превосходным рассказчиком и лектором. В отличие от большинства своих коллег он всегда с удовольствием выступал в различных аудиториях с рассказами о своих путешествиях. Не менее интересны были статьи Козлова в советской печати, которые он писал до последних дней своей жизни.
26 сентября 1935 года Петр Кузьмич Козлов скончался от сердечного приступа в санатории под Ленинградом и был похоронен с почестями на Смоленском кладбище. Так ушел из жизни последний выдающийся игрок классической Большой Игры, сподвижник и любимый ученик великого Пржевальского…
Что касается супруги Козлова, Елизаветы Владимировны, то она после смерти мужа руководила зоогеографическими экспедициями в Монголии, проводила исследования в Азербайджане и в Таджикистане, став со временем орнитологом с мировым именем.
Трагической оказалась судьба соратника Козлова по открытию Хара-Хото подхорунжего Цогто Бадмажапова. Вскоре после экспедиции он окончательно оставил военную службу и работал в кяхтинской торговой фирме «Собенников и братья Молчановы».
В 20-х годах Бадмажапов трудился советником при правительстве Монгольской Народной Республики в Улан-Баторе. Его дом являлся местом паломничества для всех приезжавших в Монголию советских востоковедов. В 1930 году Бадмажапов был первый раз арестован и провел пять лет в ссылке в Сыктывкаре и в Туруханске. После освобождения жил в Ленинграде, затем уехал в Новосибирск, где был вновь арестован в октябре 1937-го. В декабре того же года Бадмажапов был расстрелян как «бывший царский офицер» по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре против Монгольской Народной Республики. Посмертно реабилитирован в 1957 году.
Среди исследователей Центральной Азии Петр Кузьмич Козлов и сегодня занимает одно из самых почетных мест. В области же археологических открытий в Центральной Азии ему нет равных среди всех исследователей ХХ века. Козлову принадлежат многие десятки публикаций и колоссальные коллекции. О громадном объеме научной работы, проделанной экспедициями под руководством Козлова, говорит то, что им было собрано около полутора тысяч экземпляров млекопитающих, среди которых много редчайших и даже ранее совсем неизвестных видов. Известно, что Козлов наиболее любил птиц. Его коллекция пернатых насчитывала свыше пяти тысяч экземпляров, пресмыкающихся и земноводных было собрано и описано им семьсот пятьдесят, рыб – около трехсот, а насекомых вообще – более восьмидесяти тысяч экземпляров. Обширными были и ботанические коллекции, собранные Козловым.
Память о Петре Кузьмиче Козлове увековечена в названии ледника в хребте Табын-Богдо-Ола, в названиях нескольких видов бабочек и птиц. Его именем названы улицы в Петергофе и Смоленске. В Санкт-Петербурге находится мемориальный музей-квартира П.К. Козлова.