В конце мая 1907 года совет Русского географического общества одобрил очередную экспедицию Козлова – на этот раз Монголо-Сычуаньскую. Учитывая достигнутые к этому времени договоренности с Англией по Центральной Азии и фактическое окончание Большой Игры, разведывательные задачи (они, разумеется, все равно были) отошли на второй план. Главной же целью экспедиции было определено установление точного места расположения развалин древнего города Хара-Хото (Хаар-Хот – по-монгольски), его изучение, а также исследование монгольского озера Кукунор.
Проект поддержал император Николай II, пригласивший разведчика и исследователя к себе на аудиенцию в Петергоф. Николай внимательно расспросил Козлова о его планах, после чего выделил ему пять тысяч рублей из личных средств. В июне Козлове получил письмо от участника предыдущей экспедиции, казака-бурята Цогто Бадмажапова. К моменту приглашения в экспедицию Бадмажапов трудился представителем одной из российских торговых фирм в Китае.
Надо сказать, что Бадмажапов был не просто урядником Забайкальского казачьего войска. Он являлся учеником знаменитого буддийского ламы Авгара Доржиева, благодаря которому получил европейское образование. Бадмажапов был признанным специалистом по буддизму, знал несколько восточных языков, поэтому в экспедиции был просто незаменим как переводчик и знаток местных обычаев. Уже быв в прошлой экспедиции Козлова 1899–1901 годов, он оказал огромные услуги Козлову. Именно поэтому тот снова обратился за помощью к Бадмажапову и получил его согласие на участие в экспедиции. При этом у Бадмажапова была своя мечта. Он уже давно собирал сведения о неком древнем заброшенном городе посреди пустыни Гоби и мечтал его найти. О мертвом городе Бадмажапов написал письмо вице-председателю Русского географического общества Семенову-Тян-Шанскому, а также сообщил ему, что он собирается найти этот город, после чего написать о находке «маленькую брошюру».
Вообще-то, о городе-призраке в песках Эдзин-Гола наши ученые-географы были наслышаны от местных кочевников и ранее. Хара-Хото лежал на пути экспедиции 1886 года Григория Потанина в 1886 году и экспедиции 1893 года Владимира Обручева. Однако в обоих случаях открытия не произошло, проводники преднамеренно провели исследователей в обход развалин. О своих мечтах найти таинственный город Бадмажапов рассказал и Козлову, после чего тот также увлекся этой идеей.
На этот раз помощниками в экспедицию Козлов пригласил топографа П.Я. Напалкова, геолога Московского университета А.А. Чернова, а также собирателя растений и насекомых С.С. Четыркина. Во главе конвоя, численностью в десять человек, как и в предыдущем походе, Козлов назначил казака Григория Иванова. Из прежних спутников в роли охотников и препараторов были казаки-забайкальцы П. Телешов, А. Мадаев, а забайкальский казак Е. Полютов был по совместительству и переводчиком с китайского.
Если предыдущая экспедиция Козлова стартовала из предгорий Алтая, то Монголо-Сычуаньская экспедиция 1907–1909 годов началась от забайкальской Кяхты. В начале декабря 1907 года Козлов прибыл в Кяхту, где его гостеприимно приняли в местных купеческих семействах.
Из Кяхты участники экспедиции со всеми грузами перебрались в Ургу (Улан-Батор). Оттуда в начале 1908 года экспедиция двинулись на юг через пустыню Гоби к Наньшаню и еще неисследованному озеру Кукунор (Хëх-нуур, по-монгольски. Цинхай, по-китайски). В январе в Гоби стоял мороз минус 47 градусов, поэтому начало похода было предельно экстремальным.
Надо сказать, что в пустынях, как и в степях, информация о чужестранцах распространяется, несмотря на кажущуюся безлюдность, очень быстро. Поэтому известия о доброжелательном отношении Козлова к местному населению быстро достигли Внутренней Монголии. Возможно, именно поэтому Козлов не столкнулся с тем недоверием и, как следствие с обманом, проводников, которые сознательно уводили предыдущие экспедиции от мертвого города. И если ранее монголы не спешили давать сведения о точном местонахождении «древних развалин», прежде всего, из-за страха навлечь на себя беду со стороны «хозяина» мертвого города, то Козлову те же монгольские араты, наоборот, помогли. Однако решающую роль в нахождении города сыграл уже знакомый нам урядник Бадмажапов. Именно он сумел разговорить проводников и те повели экспедицию в нужном направлении.
На третий месяц тяжелейшего похода по заснеженным пескам Гоби отряд Козлова, наконец, вышел к реке Эдзин-гол, на берегу которой и обнаружили развалины древнего города. С первого дня пребывания там стало понятно, что совершено археологическое открытие мирового значения. Мертвый город посреди безжизненной пустыни представлял собой грандиозное зрелище. Крепостные стены опоясывали ориентированный по сторонам света прямоугольник 440 на 360 метров. Всюду возвышались культовые буддийские ступы-субурганы. Городские постройки были засыпаны песком. «Стоило копнуть любой закругленный холмик дома, – писал в своем дневнике Козлов, – как за сухой землей вскоре обнаруживались солома, циновки, устои дерева… К вечеру наша палатка уже представляла маленький музей, малое собрание предметов Хара-Хото…»
Увы, когда начались раскопки, нанятые для работ местные жители боялись даже близко подходить к развалинам, считая это место небезопасным. Даже предложенная высокая плата «за каждую добытую вещь в Хара-Хото не могла побудить туземцев начать раскопки». Сами раскопки длились четыре дня. Наиболее интересными находками оказались рукописи, написанные китайскими иероглифами, буддийская иконография и… бумажные ассигнации. Все это было направлено вместе с донесением в Петербург, а исследователи, оставив таинственный Хара-Хото, продолжили поход, направляясь уже к не менее таинственному озеру Кукунор.
К озеру исследователи-разведчики подошли уже весной. Они тщательно изучили Кукунор с островом Койсу. По водам озера Кукунор на брезентовой лодке Козлов и его спутники совершили первое в его истории плавание. Они измеряли глубины, описывали берега и Куйсу, изучали окрестности. Далее Козлов обследовал огромную малоизвестную территорию Амдо в излучине среднего течения реки Хуанхэ.
В начале марта 1909 года, будучи в Восточном Тибете, в монастыре Гумбум, Козлов снова встретился с Далай-ламой. Чтобы не провоцировать англичан, он говорил с духовным вождем Тибета не как уполномоченный Российской империи, а как представитель Русского географического общества, то есть не как разведчик-офицер, а как частный гражданский путешественник. Далай-лама интересовался найденными в Хара-Хото древностями и пригласил Козлова посетить Лхасу, надеясь на будущие «дружеские отношения» с Россией.
Козлов задержался в монастыре на две недели. Официально – чтобы обучить фотографии молодого монаха Намгана. Хотя учил его, видимо, не только фотографии. Четыре года спустя Намган станет… военным министром независимого Тибета.
Прощаясь, Далай-лама передал Козлову подарки, «состоящие из золотого песка, буддийских бронзовых статуэток и даров местной тибетской природы – шкур и шкурок пушных зверей и тибетской шерстяной ткани цвета бордо». При этом Далай-лама снова усиленно приглашал Козлова в Лхасу, снабдив его особым пропуском.
Установление близких отношений с Далай-ламой и его окружением имело не только важное политическое значение с точки зрения укрепления русско-тибетских связей, но было весьма полезным Козлову и как исследователю. Ведь оно открывало двери в запретную для европейцев Лхасу.
В оазисе Гуйдуй Козлова догнала корреспонденция из Петербурга. Ученые из Русского географического общества сообщали, что присланные Козловым рукописи «на неведомом языке», денежные ассигнации – это древнейшие бумажные документы монгольской династии Юань, причем все – уникальные экземпляры. Хара-Хото специалисты посчитали столицей тангутского царства Си Ся, о котором было известно лишь то, что оно существовало в XI–XIII веках. В силу чрезвычайной важности произведенного открытия руководство Русского географического общества предложило Козлову изменить план экспедиции и возвращаться в Хара-Хото, чтобы продолжить раскопки.
В январе 1909 года на обратном пути, проходя северо-восточный Тибет, экспедиция оказалась на территории кочевников-тангутов, обитавших в Северо-Восточном Тибете. Племя это имело плохую славу беспокойного и воинственного, ведь главным занятием тунгутов была охота и разбойничьи набеги.
Сам Козлов так объяснял воинственность тангутов-амдосцев: «Разборку и сборку европейских ружей амдосцы усвоили прекрасно, и всякого рода манипуляции с ними они проделывают с замечательною ловкостью и умением. Сидя дома, от скуки амдосец берет ружье, холит, нежит и ласкает его… Нетрудно допустить, с какою завистью амдосцы посматривали на наш караван, на наши вьюки, на наше вооружение. Я положительно убежден, что ничто другое не соблазнило, не толкнуло амдосцев решительно броситься на нас, как только наши винтовки».
Чтобы избежать столкновений с тангутами, приходилось задабривать их серебром, отрезами ткани, плитками чая, флягами спирта, охотничьими принадлежностями. Платили за все: то за навязанных проводников, то за умышленно увеличенное ими расстояние пути, то за ложные сведения о подстерегающих экспедицию соперничающих шайках. Преодолевая январскую стужу горной местности, отряд Козлова пребывал поэтому в постоянной готовности отразить их разбойничью атаку.
В своей книге об экспедиции Козлов впоследствии писал: «…Устраивались на ночь рядом с экспедиционными палатками и волей-неволей не смыкали глаз. Спали только наиболее усталые, спали тогда, когда от сильного переутомления притуплялись все чувства и страх смерти, призрак которой не раз витал над нами… Сколько раз систематически туземцы готовили нам Варфоломеевскую ночь. Во время ночных дежурств я сам часто наблюдал большие разъезды разбойников, которые, остановившись в отдалении, часами смотрели на наш бивак, следя за часовыми и как бы не решаясь напасть. Изучив дежурных, разбойники внезапно вскакивали в седла и быстро исчезали, теряясь в глубоком мраке… Стоишь, бывало, на дежурстве у бивака в самую глухую полночь, сжимаешь винтовку закоченелыми руками, прислушиваешься и чутко ловишь малейший шорох… Томительно тянется время; отстояв, наконец, положенные пять-шесть часов, торопишься в палатку отдохнуть перед следующим переходом, но лютый двадцатиградусный мороз дает себя чувствовать: постель холодна как лед, и никакое одеяло не может согреть закоченевшие члены. Так усталый и сонный ежишься до самого утра и забываешься лишь на один-два часа, после того как дежурный казак немного согреет палатку походной печью».
Как оказалось, постоянную бдительность в своем маленьком отряде Козлов поддерживал не зря… В один из дней очередной тангутский князь, гостеприимно приняв Козлова, угощал его тибетским чаем с солью и маслом яка, печеньями, жаренными на бараньем жире, то есть принимал как самого дорогого гостя. Однако на самом деле коварный кочевник решил усыпить бдительность русских, а затем всех перебить, дабы завладеть их оружием.
Глубокой ночью после приема у князя наш лагерь был внезапно атакован. Но все вышло совсем не так, как планировали кочевники. «В ожидании чего-то недоброго мы решили спать в полной боевой готовности, с оружием в руках…» – вспоминал Козлов. В середине ночи лагерь неожиданно был атакован сотенным отрядом диких номадов, мчавшихся в карьер с пиками наперевес. Подпустив атаковавших поближе, Козлов приказал открыть огонь. Не ожидавшие такого отпора, разбойники не выдержали и, не доскакав какой-нибудь сотни шагов, круто повернули, скрывшись в глубокой лощине… «Не стой мы в полной боевой готовности навстречу этому грозному урагану, ничто не спасло бы нас от стремительности разбойников – их пик и сабель», – вспоминал впоследствии Козлов.
Спустя неделю экспедиция вновь столкнулась с очередной шайкой тангутов, в результате чего из них было ранено двое разбойников. После этого тангуты вступили в переговоры, требуя компенсацию за раненых сотоварищей, в противном случае угрожали новыми нападениями. При этом во время переговоров разбойники то и дело нацеливали на Козлова свои длинные пики, «выбирая для удара лишь более удобный момент». Чтобы не накалять ситуацию, Козлов пожертвовал наглым разбойникам «порядочную сумму серебра». После этого отряд Козлова поспешил как можно быстрее покинуть негостеприимную территорию.
До Хара-Хото экспедиция добралась лишь в конце мая 1909 года. В течение последующего месяца участники экспедиции проводили раскопки в мертвом городе. Работа летом в пустыне из-за жары шла очень тяжело, поэтому Козлов предложил обследовать расположенные за пределами города ступы-субурганы.
Здесь Козлову сопутствовала редкая удача. Субурган, на котором он остановил свой выбор, оказался тайником и был буквально набит древними рукописями и книгами. Всего было найдено более шести тысяч экземпляров, а также богатейшая буддийская иконография, причем все в превосходной сохранности. В своем дневнике Козлов торжествуя записал: «Счастье вручило мне дорогой субурган!»
Среди находок Козлова оказался тангутско-китайский словарь «Чжан чжун чжу» («Жемчужина в руке»), свод законов царства Си Ся, печатные книги и коллекция ксилографий (клише) для печатания книг, свидетельствовавшие, что у тангутов книгопечатание было развито задолго до того, как оно появилось в Европе. Огромный интерес представляли найденные печатные бумажные деньги, составившие единственную в мире коллекцию бумажных денег Танской династии XIII–XIV веков. Раскопки в Хара-Хото дали также богатый набор статуй, статуэток и всевозможных фигурок культового значения и более трехсот буддийских икон, писанных на дереве, шелке, полотне и бумаге, многие из которых имели не только огромную историческую, но и художественную ценность.
Уникальных артефактов было так много, что караван просто не мог все увезти. Поэтому Козлов решил спрятать часть найденных сокровищ на месте, полагая, что ему в обозримом будущем удастся организовать в Хара-Хото еще одну экспедицию.
Покинув Хара-Хото, экспедиция через пустыню Гоби двинулась на Ургу, а уже оттуда вернулась в Россию.
Еще до того, как участники экспедиции достигли Петербург, российские и зарубежные издания прославили Петра Козлова и его открытие.
По возвращении Русское географическое общество устроило в честь Козлова торжественный прием, а в начале 1910 года организовало выставку находок из Хара-Хото, длившуюся три месяца и имевшую огромный успех.
Итоги экспедиции принесли Козлову высшие награды Итальянского и Лондонского географических обществ, премию Французской академии наук, а Русское географическое и Венгерское географическое общества избрали его своим почетным членом.
Был отмечен Козлов и по военной линии. За выполнение разведывательных задач в ходе экспедиции он получил чин полковника Генерального штаба «за отличие».
Открытие и раскопки Хара-Хото принесли Козлову и всемирную славу. Ведь именно благодаря открытию Козлова, ученым удалось восстановить историю забытого тангутского государства Си-Ся, просуществовавшего в 982—1227 годах на территории современного Северного Китая.
Помимо открытия Хата-Хоро экспедицией были собраны важные этнографические материалы о народах Монголии и Тибета. Помимо ценного географического материала Козлов привез также многочисленные коллекции животных и растений, среди которых оказалось немало новых видов и даже родов. Результаты экспедиции были впоследствии описаны Козловым в изданной им в книге «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото»
Впрочем, в огромной бочке меда не обошлось и без ложки дегтя. Став объектом всеобщего почитания, Козлов почему-то сразу забыл о роли казачьего урядника Цогто Бадмажапова, благодаря которому и был найден Хара-Хото. Это очень обидело бурятского казака, и он обратился в Географическое общество за справедливостью. В ответ ученые мужи возмутились выходкой «какого-то бурята», обвинив его в «нетактичности». Но Бадмажапов был не робкого десятка. Он написал Козлову письмо, что будет добиваться восстановления справедливости, пригрозив, что начнет писать во все газеты о том, как его незаслуженно обидели.
В ответ Козлов посоветовал бывшему подчиненному не поднимать скандала, объясняя, что экспедиция, дескать, снаряжалась в глубокой тайне, чтобы не вызвать противодействие англичан, поэтому, мол, Бадмажапова и не наградили. Разумеется, это было ложью. Ни о какой секретности экспедиции Козлова речи не было и в помине. Наоборот, о ней тогда только и писали. Более того, о какой секретности относительно англичан могла вообще идти речь, когда английское Королевское географическое общество за открытие Хара-Хото наградило Козлова своей медалью!
Понимая, что упрямый бурят может подпортить его репутацию, Козлов, наконец-то, подсуетился, добившись того, что Бадмажапова наградили орденом Святой Анны 4-й степени «За храбрость» и произвели в чин подхорунжего. Одновременно Русское географическое общество наградило Бадмажапова серебряной медалью, а также выделило деньги на издание брошюры, о которой урядник так давно мечтал.
По итогам экспедиции Георгиевским крестом 3-й степени был награжден забайкальский казак Полютов, а легендарный Телешов, получив солдатский Георгий 1-й степени, стал полным георгиевским кавалером.
О мужестве своих спутников Козлов впоследствии написал так: «Много времени прошло с тех пор, но зимнюю экскурсию в Амдо я помню, как сейчас и живо чувствую ее кошмарный ужас, словно переживаю снова самое путешествие в этой угрюмой, неприветливой стране. Вместе с тем Амдоское нагорье всегда будит во мне чувства глубокой благодарности и нежной дружеской привязанности к моим спутникам – избранникам русского народа, с которыми только и можно совершать такие подвиги».
Время после экспедиции 1907–1909 годов было лучшим в жизни Петра Козлова. Он находился в зените своей славы, был еще относительно молод и полон сил, мечтая поэтому о новых экспедициях и новых открытиях.