Сухой и скрипучий снег под ногами был плотным, застоявшимся. Валенки уходили вглубь сугроба туго, снег словно откалывался пластами. Лепить снежки из такого – плохая затея. Я хотела поднять гладкий снежный кусок, похожий на бесформенный слиток, но вовремя остановилась – вспомнила… баба заругает: снег грязный, покрыт сажей. В Томском все покрыто сажей: кочегарка, как огромное сердце этого места, согревает всю округу и безжалостно оставляет свой отпечаток везде. Я выдохнула белый клубок пара, выдавив из себя нарочитое «х-ха-а», словно выталкивая весь воздух из легких, чтобы облачко становилось больше. Поправила старый рюкзак на плече и поспешила в школу.

Суббота – всего два урока литературы. На первом будем слушать сочинения. Лидия Федоровна, наша учительница, разделила нас на три группы. Каждая готовит сочинения к назначенной субботе. Я свое должна рассказать в следующую. А что рассказать – пока не придумала…

Праздник детства! Лидия Федоровна любила сложные темы. Загадочные, размытые, но такие, чтобы мы пофилософствовали, изобрели велосипед заново. А мне было ясно наперед, о чем перед Новым годом напишут одноклассники. Они не спешили углубляться в размышления о высоком.

Праздник детства… А какие еще могут случиться? У нас с бабой праздники – редкость: вот если на огороде картошка уродилась, то праздник – как говорит баба, еще год тянуть на бульоне с соей не годится; а я бы сказала, когда дед меня в лес брал – вот то и был самый настоящий, всем праздникам праздник! Ну или когда летом баба нас с Ванькой на Пересыпку водила купаться: сама сядет на горячем песке и просит нас ее ноги засыпать. Мол, от горячего песочка они прогреются и не будут болеть. И мы сыплем сдуру, и получаются две горы рядом с бабиным неуклюжим телом. Баба смешная в своем фиолетовом купальнике, похожа на дрожжевое тесто, убегающее из кастрюли и стекающее слоями. А потом мы купаемся и рвем камыши или ловим на берегу пиявок. Прошлым летом мы с Ванькой ходили на Пересыпку сами и не спрашивали разрешения у взрослых. А по пути воровали на чьих-то огородах вишню и неспелые ранетки.

Но о таком разве расскажешь в школе? Засмеют ведь и запозорят. Вон Олежка на прошлом уроке рассказывал, как они с папой на новогодние каникулы в Москву летали. А я даже настоящего самолета никогда не видела. Ну, если не считать тех, крошечных, которые далеко в небе летят, и Ванька кричит им вслед смешной стишок: «Самолет, самолет, забери меня в полет! А в полете пусто, выросла капуста…» И я повторяю. Невозможно не повторить. А Настя с Лерой рассказывали, какие подарки им дарят на Новый год. И красивые платья. А вот Димка Илин принес тетрис, расхваливал его и, будто по секрету, признался, что у него есть настоящий компьютер с целой коллекцией игр на дискетах. Правда, ему никто не поверил.

Я не помню подарков у нас с бабой. Только однажды. Запомнилось на целую жизнь. Баба купила мне краски и кисточку и положила их в старый вязаный носок у кровати. Это в прошлый Новый год было. Или в Рождество… Ну уж нет, про такое не напишешь. Ладно, послушаю пока, что рассказывают одноклассники. А дома у бабы спрошу, о чем мне написать.

Но сочинения были такими скучными, такими занудными – они больше походили на конкурс состязаний, где главным условием было описание прекрасного подарка в твой день рождения или новогодний утренник. И никаких идей в моей голове не появилось.

Трель звонка оповещает притихшую школу о том, что уроки закончились, и все, рванув из класса, вопят не хуже племени дикарей.

– Звонок для учителя! Сядьте на места! – Лидия Федоровна пытается что-то сказать, но ее никто не слушает. Толпа кричащих и бегущих к раздевалкам похожа на сумасшедший дом. Я одеваюсь торопливо и на бегу, стараясь меньше обращать на себя внимание: привычка.

– Смотрите, сирота в валенках, в которых двести лет назад ее прадед ходил, – кричит кто-то за спиной. Я понимаю, что это голос Игорька. Не оборачиваясь, представляю, как он тычет пальцем в мою сторону.

Остальные дружно гогочут, кто-то толкает меня в плечо, и я падаю на каменный скользкий пол – если бы не эти проклятые валенки, устояла бы. Смех обидчиков накатывает новой волной, я хватаю рюкзак и выпавшие из него книжки и бросаюсь прочь. Никто не знает, что придет в голову одному и что тут же подхватит дурная толпа.

И в который раз я спасаюсь бегством.

– Народ, живее, разбирайте снаряды… Сирота сбегает!

Хорошенькую забаву придумали: кидаться в беззащитного тяжелым грязным снегом – уже злодеяние, а метать заранее заготовленные сосновые шишки – такое вам с рук не сойдет!

– Сирота-сирота, – дразнят они и больно попадают в цель слова и чешуйчатые древесные гранаты.

Драться я не умею, но школа научила меня хорошо бегать. А точнее, убегать. Я не знаю, зачем мне нужен этот урок и где в жизни он может понадобиться. Убегая или сбегая, я мечтаю, что вырасту и уеду куда-нибудь в другой город, в другой мир, в другую жизнь. Туда, где ни один человек не узнает, что меня зовут сиротой. Туда, где у меня будет имя.

На пороге квартиры школьная жизнь заканчивается. Но лишь на время.

Дома ждет горячий бульон с лапшой, луком и, конечно, с укропом, куда ж без него. Картошка не уродилась, а укропа – хоть мешками суши. Впрочем, баба так и делает: чего добру пропадать.

– Баба!

– Мм?

– А у тебя в детстве были праздники?

– А как же.

– А какие?

– Ну какие, обычные, как у всех, – баба придвигает к себе фотографию деда с нарисованным черным уголком сбоку. Она часто тревожит маленькую фотокарточку: то протирает с нее невидимые пылинки, то держит своими корявыми морщинистыми пальцами и задумчиво и грустно смотрит на него. Смотрит и молчит. Баба любит молчать. А я смотрю на нее, боясь ворваться в ее тишину, потому что в такие минуты мне кажется, что в этом немом и безжизненном моменте больше смысла, чем во всех самых толстых премудрых книжках.

– А какой твой любимый праздник был? – спрашиваю шепотом, боясь, что она не захочет сейчас со мной говорить, что фотография деда унесла ее куда-то далеко, забрала совсем и все, что творится здесь, ей уже неважно.

Баба кладет фотографию и начинает крутить кольцо на безымянном пальце левой руки.

– Мы когда маленькие с Юркой были, папка на Троицу траву в поле косил. Накосит, привезет в мешках. Мешки полные, под завязку, тугие. Осока, кажется… Холодная, влажная, еще роса не опала, а он уже скосил. Накидает на пол, весь травой выстелет, и мы ходим босиком по травке. Сколько лет прошло, а я все вспоминаю…

– А потом вы куда эту траву девали?

– Да куда, в сарай, коровам. Зато праздник какой нам с Юриком был. Закувыркаемся, наскачемся по этой траве. В детстве-то много для радости не надо.

– Не надо, – задумчиво повторяю я, а баба, улыбнувшись и приподняв очки, крепко сжимает глаза пальцами.

– Давно мы с Юриком не виделись. Брат все-таки, взял бы да заехал, папкины «жигули» же ему достались…

Я не знаю, что должна сказать. Не знаю, о чем мне писать в этом проклятом сочинении. О том, что ждет учитель? О том, что примут одноклассники? О чем? Я просидела над чистым листком, как мне показалось, целую вечность, но на нем все равно не появилось ни слова.

Лидия Федоровна говорит, что праздник детства – что-то ответственное. Мероприятие, которое готовят всей семьей, соблюдают какие-то традиции, и в этом дне есть свои правила и заветные слова. Наверное, он похож на всю ту рекламу по телевизору, для съемок которой отбираются идеальные семьи.

Если слушать рассказы ребят, то праздник детства – это подарки. Лучшие, дорогие, те, о которых мечтают и которые не стыдно показать друзьям во дворе.

Если прислушаться к тому, что рассказывает баба, получается, праздник для ребенка не карнавал, который потом забудешь. Не дорогой подарок, которым похвастаешь перед всеми и оставишь на полке пылиться среди других надоевших игрушек. Праздник детства – это что-то, что полоснуло сердце и оставило в нем незаживающую ранку. Что-то, о чем потом ты будешь вспоминать и рассказывать со светлым чувством радости, но одновременно какое-то слово застрянет внутри, помешает проглотить или выговорить себя, потому что окажется ярче всех воспоминаний, ярче и печальнее. Это слово о чем-то радостном и добром станет твоим поводом для грусти.

А для меня? Что для меня праздник детства?

Наверное, мой праздник детства – это те маленькие чудеса, которые никто не посчитает серьезными вещами. Чудо, когда баба брала меня на ночные дежурства в детский сад и всю ночь читала сказки. Читала, засыпая, резко роняя голову на грудь, а я будила ее и просила почитать еще. Когда она твердила, что надо верить в чудеса, верить во что бы то ни стало. Когда ругала меня, приговаривая, что я бестолочь, а потом все равно жалела и обнимала. И те краски на Рождество в старых вязаных носках, когда дома было нечего есть. Получается, чудо – оно маленькое, но такое светлое. И состоит из кусочков радостных воспоминаний детства. И когда мы вырастем, то будем говорить про них как о настоящем празднике! Да, только когда я стану большой… как баба, тогда и смогу понять и рассказать, что такое праздник детства. Когда я уже стану большой?..

Я задумываюсь, а потом, подняв голову, улыбаюсь сама себе, складываю из черновика бумажный самолетик и запускаю его в угол комнаты. Хватит с меня уроков и занудных сочинений! Хватаю свой роуч и краски, сажусь перед зеркалом: теперь мне нравится рисовать узоры на лице. Такие, как у настоящих индейцев – яркие, красивые, таящие в своих линиях смысл. Индейцы раскрашивают свое тело сажей, глиной, жиром или древесным углем, но у меня есть акварель! Черный цвет – это агрессия, сила, готовность к войне, в этот день он мне не понадобится. Нарисую белые полосы и пятна: мне хочется мира и радости. И еще немного голубых и зеленых линий, чтобы слышать и понимать духов природы…

А пока баба не видит и не знает, я примеряю ее бусы – всю связку сразу. Повесить их широкими ожерельями на груди, обмотать вокруг запястья. И когда образ окончательно готов, не забыть взять лук – теперь он у меня есть! Дедова квартира долго простаивала, но, когда баба наконец решилась взяться за нее, разбирая хлам, я нашла для себя столько интересного! Ружья, патроны и все журналы про охоту баба сложила в мешок и куда-то унесла, куда – я не знаю, она так и не созналась. Сказала, что в поле в траву выкинула, но я-то чувствую: обманывает; когда баба со мной несерьезно разговаривает, я подмечаю. Целую коллекцию ремней, которые дед плел из цветных резиновых изоляционных бисерин, баба безжалостно сгребла в тюк для мусора. Но я уговорила ее оставить их мне. Ремни я распотрошила, разрезав нитки. И разномастные угловатые бусинки теперь хранились у меня в большой трехлитровой банке. Когда-нибудь я сплету из них пестрые нарядные монисто, и мне позавидует даже настоящий индейский вождь.

Лук, а точнее заготовку его основания, я нашла у деда на балконе. Тогда незаметно от бабы я сбросила его в траву под окном, а позже забрала и спрятала. Она бы не разрешила принести его домой.

Но это был лишь деревянный корпус, выделанный из крупной ветки. Я сама нарисовала на нем узоры, привязала мелкие фазаньи перышки, крашеные деревянные бусинки и натянула обычную леску от старого спиннинга. Получилось неплохо. Стрелами стали тоненькие тополиные веточки, я содрала с них кору и зачистила ножом. Лук не стрелял, как в лучших индейских историях, но для игры годился. Стрела-ветка была легкой. Она летела, беспорядочно мотаясь из стороны в сторону, или крутилась, точно вертушка, и падала, как бесполезная часть всей этой красивой фантазии.

Наверное, я бы еще много чего могла найти в дедовых шкафах. Он был любителем пособирать барахло, за что баба называла его Плюшкиным. Она ворчала, сгребала безжалостно накопленное им добро непонятного вида и качества и относила кули на помойку во двор. Несла потрепанные мятые журналы, перья, мешки с клубками пряжи, в наволочках вытаскивала одежду, среди которой были те самые брюки клеш и черные туфли с каблуками. Только ковбойская шляпа осталась жить на нашем трельяже как напоминание о чем-то важном, что неотступно держит тебя, хотя уже и не существует.

– Ковбой, – кричал кто-то вслед, когда дед шел по улице, манерно стуча железными набойками.

А было ли это взаправду? Все настоящее – теперь ушедшее. И ни один уголок дедовой квартирки больше не хранит воспоминаний о нем. Запах выветрился. Хлам, который когда-то составлял целую жизнь, выброшен. Стены перебелены, а скрипучие половицы и кряхтящие, еле живые шкафы отремонтированы. Тоня, Рома и Ванька снова праздновали новоселье, а мы с бабой ничего не праздновали. Мы просто жили дальше.

– Ну чего ты напялила на себя? – баба, неожиданно вернувшаяся домой, высмеивает и ругает меня. – Зачем мои бусы взяла? Говорила же тебе: не трогай!

Я не думала, что она оставит дежурство и решит прибежать ненадолго домой. За игрой не заметила ее возвращения. В испуге дергаю тонкую нить на груди, и бусины рассыпаются радужным градом, скачут по трельяжу и крашеным деревянным половицам.

– Я же тебе говорила! Вот бестолочь! Собирай скорее! – Баба хватает с полки серванта забытые ключи от группы.

– Баба, я их починю! Честное слово, починю!..

– Вечно ты словно квашня. Ну как так можно? Одни-единственные бусы были, эх… – Она, всколыхнув воздух рукой, изображает на лице разочарование и уходит.

Я остаюсь собирать бусины. Уши и лицо горят, словно я стою у открытой печи и смотрю на раскаленные угли. Слезы катятся и падают на пол такими же крупными жемчужинками, только беззвучными и бесцветными. Весь вечер я пытаюсь собрать бабины украшения на нитки, которые нашла у нее в швейной машинке. И больше всего мне хочется починить бабины бусы не потому, что так правильно, а чтобы смыть это надоевшее мне, липкое чувство бесконечной вины.

Понедельник. Уроки по будням я не люблю, потому что все они проходят в разных кабинетах. Кабинеты меняют, не успевая указать в расписании, и мы бегаем по этажам в поисках учителя. Больше всего бегать приходится мне, потому что не у кого спрашивать, и если забыть и не понаблюдать за тем, куда спешит основной поток, то придется заглядывать в классы и, уже опаздывая, получать замечания других учителей. То ли дело суббота – два урока литературы неизменно в закутке у актового зала, в двадцать втором.

Ну вот. Своих я нашла. География. Скучнейший из всех уроков. Зачем рассказывать написанное в учебнике слово в слово? Почему бы не придумать что-то интересное? Ясно же, учителю есть что вспомнить. Он побывал, он видел все эти страны и города – или нет? А иначе зачем быть учителем географии? Вот Геннадий Петрович на ОБЖ рассказывал, как убил акулу одним ударом, прямо в лоб кулаком с размаху: бах – и все! И как выживал в опасном тропическом лесу, искал, в какой стороне север, добывал воду и тащил раненого друга на своих плечах три дня пути. А англичанка вспоминает вкусный лондонский чай, их холодные неожиданные дожди и вечные зонтики – ясно же, что все это она повидала взаправду. Даже мизинчик отводит в сторону, изображая, как пьет теплый ягодный отвар из маленькой фарфоровой чашечки. Хоть баба и говорит, что англичанка сроду из села не выбиралась. А у учителя биологии в кабинете кладовая всей живой, только мертвой природы: и настоящий скелет человека, и нанизанные на иглы высушенные бабочки, и жуки, и коллекция каких-то редких семян и орехов, и все эти инфузории-туфельки, которые мы рассматриваем под микроскопом. Мне нравятся золотистые златки – они больше напоминают украшения, чем насекомых. Еще я люблю, когда дают разглядывать в микроскоп что-то немыслимое, но двигающееся и живое.

Почему на географии мы слушаем монотонное чтение параграфа? Мы же умеем читать сами. Наверное, учитель географии – единственный в школе классический пример человека, который не сделал то, о чем мечтал. Иначе зачем знать поименно все вулканы мира и все красивые реки, помнить, где произрастают удивительные растения и в каких местах климат лучше, чем здесь?

Наверное, я сама понемногу мечтаю стать учителем географии, но не тем, что сидит в школе и бубнит нам о том, с каким океаном соединяется Персидский залив. Я бы мечтала быть тем учителем, который полжизни путешествует на лошади и записывает в блокнот приключения и невероятные истории. Точно. На голове шляпа с широкими полями и плетеной вставкой, а на лице – добрая, спокойная улыбка. Как у ведущего из передачи «Путешествия натуралиста». И я вся обвешана тропическими птицами, маленькими неядовитыми змейками и смешными, будто заводными, обезьянками, которые, не боясь, так и рвутся на плечо. А вокруг беспрестанный птичий и звериный писк, крик, шум, шелест. Вот сказка!

– Доброе утро, класс. Сели.

Нет, наша географичка не такая. Ее грубым, резким тембром можно пристрелить, но не призвать на плечо пернатого друга.

Одноклассники утыкаются в учебник, чтобы следить за речью географички, а я достаю двойной листок – черновик моего сочинения. В нем, кроме названия, нет ни слова. И это мой шанс исправить ситуацию. Не слушать же сорок пять минут гудеж Зинаиды Павловны. У нее даже имя похоже на рык мотора.

К моему удивлению, под монотонный голос учительницы сочиняется проще, словно это не человек говорит что-то посреди огромного полупустого кабинета с розовыми блестящими китайскими шторами и картами мира на доске, а какая-то радиоволна колышется звуком, разрезая пространство и очищая его, впитывает посторонние шорохи и шумы, неправильные мысли и что-то еще, что мешает настроиться на потоки фантазии.

Я начинаю писать. О самом важном, о том, что люблю. Рассказываю о сказках и стихах, которые записываю в криволинейные тетради, о приклеенных под каждой историей подходящих иллюстрациях. Картинки я достаю где придется: какие-то – из газет или старых журналов, какие-то беру с пачек, коробочек или этикеток. Из бумажных оберток от мыла вырезаю красивые цветы или яркую дольку лимона, ну или на худой конец хвойную ветку. Они могут и не подходить по смыслу к написанному, но моя тетрадь становится похожа на настоящую книгу. И надо отдать мне должное, я стараюсь подобрать их так, чтобы картинка хотя бы в одном слове могла зацепиться за текст.

Поразмыслив о своем увлечении, я решаю привести примеры. Те сказки и стихи, которые прошли, по мнению важных великограмотных людей, в верстку газетных листов, были моим достоянием и запредельной гордостью. Я перечисляю названия опубликованных стихотворений (тех, которые запомнила, а запоминала свое написанное я плохо, поэтому допишу этот абзац дома), рассказываю про сказку о головастике Петьке, который в своем пруду всех спасал, – ее опубликовали с моим неидеальным и по-детски неуклюжим рисунком. Про письмо, которое прислал мне редактор «Амурской газеты», с одобрительными словами, что они ждут от меня новых историй. И не могу не упомянуть день, когда меня приняли в ряды корреспондентов школьной газеты. Она хоть и имела весьма несерьезный вид – напечатанные на принтере и скрепленные степлером черно-белые листы, которые мы создавали еженедельно, – но то был самый настоящий праздник моего детства. Наверное, тогда я проживала всю школьную неделю только с одной мыслью в голове, и дни для меня текли тоже с этой же мыслью: скорее бы уже произошла очередная встреча, скорее бы почитать другим то, что подготовила я, скорее бы увидеть мои нестройные строчки среди черно-белого буквенного полотна других школьных журналисток. Каждая статья и каждая встреча были моим праздником.

– Маша, что ты там все пишешь? Убирай постороннее на край стола.

Протяжная радиоволна учительского голоса вдруг прерывается и выдергивает меня из моей собственной реальности.

Я окидываю взглядом листок: написанного мало, меньше, чем размышлений.

– А я конспектирую то, что вы рассказываете.

Вру и даже не краснею. Все равно не проверит. Зинаида Павловна с места своего предпочитает не вставать, а необходимое для урока по ее указаниям достают мальчишки. «Карты повесить, достать глобус со шкафа, раздать атласы», – оповещает она пиратско-капитанским тоном, и все сразу же вертится и происходит вокруг нее. Мы были словно планеты или спутники, кто-то – и вовсе космический мусор, а она походила на большое черное солнце. Черное потому, что не сияла и не журчала, как Юлия Германовна или Тамара Иосифовна во время пения, одевалась в темное и имела траурное с синим отливом каре, совсем не подходящее к ее великой солнечной комплекции, растекающейся округлыми слоями по скрипучему деревянному стулу.

– Хорошо, молодец. Вот, Олег, бери пример, а то сидишь весь урок в носу ковыряешь… А Моськин вообще уже обнаглел, пол-урока спиной ко мне сидит, повернись сейчас же! И тихо мне. Продолжаем…

Грубая радиочастота географических текстов несется дальше, куда-то мимо моих ушей, заполняя пространство вокруг, чтобы я сидела, укутанная и защищенная ею от постороннего мусора, а я вновь опускаю голову в листок.

Какой итог у моего такого праздника – в конце сочинения он нужен. Или мораль, как в сказке. Из газеты меня выгнали, в школе я непопулярна, не из тех девчонок, с которыми хотят дружить и общаться все кому не лень и вокруг которых вечно суета и интерес. Хотя вокруг меня порой собираются толпы: в те моменты, когда замышляют что-то недоброе, и мне приходится убегать от стаи обидчиков. А по школьным коридорам я неизменно хожу тенью, стараюсь скорее проскользнуть мимо всех на свете, опустив голову и крепко сжав в руках стопочку книг или тетрадей. Мелькаю неслышно, не дыша, даже шаги мои не имеют звука. В жизни я не была ни рыцарем, ни воином, о которых писала, – я была трусихой и изгоем. Мечтала, чтобы меня не заметили и прошли мимо, потому что в обратном случае мне же хуже. Получается, что эти сказки и стихи, эти строчки делали меня живой, говорили, что я – это я и я существую. Хотя в реальности я оставалась никем и ничем. В жизни меня словно бы и не было.

Обведя класс взглядом, посмотрев на каждого из них, я думаю, что в глубине души знаю, почему пишу об этом. Знаю, почему хочу рассказывать такие истории. Потому что каждому нужен шанс. У всех этих людей вокруг меня, моих одноклассников, если посмотреть, больше шансов во всем, невзирая на их ошибки. А у меня – почему-то только один, да и то неясно, есть ли он или я себе его придумываю.

Я дописываю последнюю пару предложений, что сожалею о разбитом окне и моем плохом поведении. Пишу, как хотела бы все исправить и вернуться в школьную газету. Быть там – праздник для души! Делать общее дело, сочинять, фантазировать и верить, что из моих стишков и детских сказок вырастет что-то большее, – да, это праздник. Мой собственный настоящий праздник.

Конечно, втайне я надеюсь, что сочинение учительница передаст Юлии Германовне, потому что делала так в других классах, если кто-то писал достойный рассказ или неплохо рифмовал.

Звенит звонок.

Мальчишки как сумасшедшие несутся с воплями вон из класса. Впрочем, эта история происходит с каждым звонком. Громче всех орут Олег и Игорек. Они одним шальным движением закидывают в рюкзаки свои принадлежности, как кучку мусора в топку. Бегут вон из класса, размахивая портфелем, стараясь задеть каждого проходящего мимо. Женька хохочет, как ишак, каким-то икающим бульканьем. А девчонки перешептываются, смеются и добавляют в конце: «Вот придурки».

Готовиться к следующему уроку мне некогда: я тороплюсь в библиотеку – она как раз находится на нулевом этаже, в подвальчике, где проводится урок английского. Я небрежно бросаю книжки, тетради и дневник с черновиками на парту и спешу сдать библиотечные сборники поэзии и пару книг, которые брала почитать из-за их красивых обложек.

– Вот эти «Мифы Древней Греции» я не дочитала, можно их продлить?

– Ой, господи, Маша, ну и читала бы, потом бы принесла – их, кроме тебя, никто и не брал, наверное. Больше не неси, прочитаешь – тогда и отдашь.

– А как же отметка в читательском листе? Я же просрочу тогда?

– Да ничего страшного, кто это проверяет?

Сердце библиотекарши мне завоевать удалось. Конечно, кто еще был настолько частым гостем в ее безмолвном, покрывающемся пылью книжном царстве?

Она и правда походила на королеву – Книжная королева… На голове – высокий тугой пучок с украшенным сверкающими камнями серебряным гребнем, пухлые большие губы накрашены в один тон блестящей помадой, а на груди – яркие бусы с тяжелым медальоном посерединке. Наверное, когда вырасту, я бы хотела быть похожей на нее. Но в свой образ я добавлю браслет из деревянных бусин с узорами и серьги с маленькими яркими перышками – чтобы наряд имел схожесть с индейским.

– А-ха-ха!.. Смотрите, ребят, хоть кино снимай! На «Титаник» потянет! Вот все реветь будут, точно говорю!

Стоит мне зайти в класс, как что-то сразу начинает ныть внутри, скребется острым коготком в области сердца или ближе к горлу – в такие моменты и не разберешь толком, но чудится неладное.

Ребята сидят и стоят плотным кольцом вокруг последних парт, что-то внимательно изучают и громко смеются.

– «…И свои записочки и книжечки я так люблю, что таю от счастья…» – мерзким тонким голосом подражает Игорек. Толпа презрительно фыркает. Конечно, фраза заканчивается по-другому, но я понимаю, что они увидели мой оставленный на парте листок с сочинением. Теперь он станет поводом для новых насмешек и унижений.

– Игорек, прочитай опять про головастика Петьку…

– Головастик Петька! Ха-ха! Вот дурында!

– Не говори! Еще бы про дождевых червей написала. – Настя с ногами встает на стул, берется за подол платья и, вытянув губы трубочкой, начинает изображать: – Любовь моя – литература… А я – книжная блоха…

Все гогочут и не замечают меня. А я стою в дверях и боюсь что-то сказать. Лицо становится горячим-горячим, сердце с силой стучит, ударяется о ребра, и от этого с трудом получается вдохнуть. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Надо попытаться сделать вид, что и не обидно вовсе, и посмеяться вместе с ними, словно это глупость несусветная, и все.

– А знаете, кто училке тогда про разбитое окно рассказал? – кричит Игорек.

– Так она ж сама зашла и увидела!

– Да не, не нашей! Училке, которая газету ведет.

– Ну и кто?

– Вот ты тугодум! Я же! Смотрю, она с бумажками своими, со стопкой макулатуры, в учительскую бежит. Догоняю и говорю: «Что ж вы за своими писателями не смотрите? Они у вас вон какие: чуть что – сразу школу разносят!»

– Что, прям так и сказал?

– Ага! Она чуть стопку свою из рук не выронила…

– Так это ты Юлии Германовне настучал, гад, – других слов у меня не находится.

– О, смотрите, наша сирота – книжная блоха пожаловала, – Настя в который раз пытается блеснуть своим остроумием в обидных фразах.

Как по взмаху волшебной палочки, завершающей спектакль на самом интересном месте, в кабинет врывается учительница, неся на своих плечах громогласный звонок. Она тащит внушительную стопку новых учебников и, не заметив, налетает на меня в дверях. Одним прыжком задиры распределяются по своим местам, я на ватных ногах, не чувствуя пола, плыву за парту. Вытираю слезы, которые невозможно вытереть, – я теперь знаю, что значит выражение «слезы текут ручьем». Мокрыми руками поднимаю листок со своим сочинением, смотрю на него секунду и, скомкав в маленький шарик, как бесполезное погибающее существо, выбрасываю в ведро для бумаг в конце класса.

– Мария, ну что за хождение без причины? Неужели посторонние дела не могут подождать перемены? Сит даун, плиз.

Она делает движение руками, означающее, что мы должны мигом приземлиться и находиться на своих местах до конца урока.

Ну да, и мне же еще замечание причитается. Неизменно. Ты продолжаешь оставаться поводом для издевки, даже если «несешь в мир слово», как учила Юлия Германовна. Да этому миру плевать, что ты там несешь, ему бы забавы и развлечения. Особенно если есть рядом кто-то слабый, беззащитный, на кого безнаказанно выливаешь свои дурные мысли и над кем смеешься. Глумиться – лучшее из придуманных творчеств человечества!

Ну теперь-то я знаю, что о разбитом окне рассказал Моськин. Уверена: если б он не бегал с этой новостью по коридорам, то никто бы и не узнал. Ну сходила бы учительница к директору или бабушке позвонила, что с того, новость эта не дошла бы до Юлии Германовны. У нее и так голова забита поездками и походами на школьные мероприятия, чтобы потом о них писать. А газетные собрания и обсуждения! Да мало ли чего еще! У нее, может, личная жизнь есть, ей наверняка и дела нет, кто хулиганит или окна бьет. Или есть… А вдруг о таком и в газете бы написали – школьное событие как-никак. Странно, но такие происшествия в школе я хорошо помню, а вот чтобы о них потом статью публиковали… Вон Артем из параллельного класса уже два раза в спортзале окна разбивал, а мальчишки из десятого «Б» как-то бомбочки в школьный туалет накидали – вот же потоп тогда случился! А когда Женька в столовой драку устроил, даже столы с подносами и едой перевернули – и об этом не писали. Получается, о плохих событиях школа умалчивает, а о хороших – рассказывает. Все как в реальной жизни: люди о хорошем любят говорить – делятся, а о плохом – молчат, боятся, стыдятся. А что в этом стыдного, наверное, и сами до конца не понимают. Может, если бы сказали, то плохого стало бы меньше. Так и есть. Если не молчать, плохого станет меньше.

Мысли уносят меня дальше. Как жить, когда вокруг несправедливые обидчики? Кому сказать о моей беде, чтобы моего горя стало меньше? Никому до меня нет дела.

До окончания уроков, и по дороге домой, и дома, поглощая молча лапшичный суп, я думаю о несправедливости и своих обидах. Становлюсь настолько злой, что, если бы у меня проявился дар телепатии, как в фильмах с подобными сюжетами, где герой мстит обидчикам, я бы тотчас бросила кусок школьного здания прямо в ту сидящую в кабинете хихикающую кучку. Или гневно топнула, чтобы по земле расползлась неимоверных размеров трещина, которая окружила бы их дома. А потом эта часть земли отделилась бы от литосферных плит и провалилась куда-то в пропасть – в преисподнюю. А они бы смотрели на меня в ужасе, кричали о помощи и просили прощения.

Должно же быть у них хоть какое-то наказание! Баба говорит: тех, кто плохо поступает, накажет Бог. А их почему не наказывает? Разве они хорошо делают? Или их поступки не настолько плохи? Кто и как измеряет уровень дурного? А если это пустые слова и никто не следит за наказаниями? Живут себе плохие на свете дальше, творят что хотят. Кто-то из них потом в тюрьму и попадает, а другие так и остаются портить жизнь таким, как я. И никто им и слова не скажет в ответ, а если и скажет, то пожалеет.

Не буду я им ничего говорить. Таким – бесполезно. И ждать, когда их Бог накажет, не стану.

– Баба, ты представляешь, оказывается, это Игорек Моськин рассказал тогда Юлии Германовне, что я окно разбила.

– И что теперь?

– Как что? Не рассказал бы – она бы не узнала и не отчислила бы меня из газеты.

– Ну ты же сама виновата. Зачем кидалась? Да и что об этом уже говорить.

– В чем я виновата? Они сами ко мне лезут, обзывают, смеются, толкаются…

– Ой, да кто к тебе лезет, вечно сама прицепишься к ерунде, не можешь мимо пройти, что, я тебя не знаю, что ли… Все, не хочу об этом разговаривать, ты уроки сделала?

– Сделала.

Смотрю на бабу угрюмо, злюсь и на нее. А ей и дела нет. Она уткнулась в журнал про инопланетное, читает очередную сенсацию о пришельцах, нагло штурмующих бедные селенья планеты.

«Сделала. Ничего я не сделала! И не буду ничего делать!» – бурчу себе под нос, как недовольная старуха.

Острой спицей ковыряю узор на луке, я его вообще-то давно прорезала, но теперь захотела переделать – сделаю поглубже и поярче. И новую стрелу из ветки заострю посильнее. Идеально. С таким нестрашно на любого зверя и врага пойти.

– Так нельзя. – Адэхи садится рядом со мной на пол и качает головой из стороны в сторону.

– Тебе нельзя здесь быть, уходи. Жди, когда я сама приду.

– Ты же знаешь, зачем я пришел?

– Знаю, не надо меня отговаривать – пора им получить по заслугам.

– Это неправильное решение.

– Зато хоть какое-то.

– Ты упрямая.

– То есть ты знаешь, что пришел зря. Уходи, Адэхи. Сказала же! Прочь!

Адэхи берет мою руку и заглядывает прямо в глаза, как, наверное, смотрел в глаза каждому зверю, читая так всю его душу и понимая мысли.

– Это не твоя охота. Оставь их.

Я выдергиваю ладонь из его рук.

– Уходи, Адэхи. Уходи, – шепчу каждое слово, словно степная змея, смотря ему прямо в лицо, разглядывая каждую морщинку и впадинку у глаз и губ, готовая кинуться и укусить его в шею, потому что обида во мне кипит не хуже смертоносного яда на змеиных клыках.

Адэхи встает и исчезает. Шелест трав и песнь флейты смолкают. По моим щекам текут слезы. Я обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом, крепко обнимаю сама себя.

Встать утром приходится раньше положенного, чтобы баба не заметила, как я несу в школу лук. Я, конечно, замотала его в старую простыню, но она бы пристала с расспросами, что там у меня в тряпке и для чего.

Лук я прячу на стадионе, возле забора в сугробе. До конца уроков его точно никто не заметит. Да и скрыться отсюда потом проще: металлические штыри в заборе держатся еле-еле, а кое-где надломаны и есть дырки для побега. Знаю, после уроков Игорек, Димка, Женька и Олег собираются в полуразваленной теплице – курят. Место я выбрала удачное. Отсюда теплицу хорошо видно. Ух, получат они у меня по заслугам! Наконец-то получат!

С трудом дожидаюсь окончания уроков. Весь день я была вся как на иголках. Пару раз чуть не передумала, но потом вспоминала, что завтра новый день, который принесет мне новые толчки в спину, плевки и новые унижения. Успокаивалась и говорила себе, что они это заслужили. Главное – чтобы случайные прохожие мой лук не нашли. Мало ли, с моим вечным невезением вдруг кому-то приспичит пройти по той тропе через школьный двор. На переменах я бегала на второй этаж – посмотреть в окно на стадион: он был пуст. Хотя пару раз мне чудился несущийся сквозь снег Адэхи, что пытался побороть снежную бурю. Когда стихия смолкла, он пропал. Один раз пробежала собака, но больше никого не было. На последнем уроке снова косым полотном повалил снег. Всю неделю на улице стояла хорошая, спокойная погода, казалось, началось потепление, местами на солнце капало с крыш, а сегодня под конец дня небо расщедрилось на дары. С одной стороны, хорошо, многие после уроков точно пойдут по домам, и школьный двор опустеет, с другой – вдруг эти четверо тоже уйдут, и тогда все зря. Или лук засыплет снегом, и я до весны его не найду. Ну нет, этому не бывать, что я, плохой следопыт, что ли. Пусть засыпает – найду в два счета.

Уроки заканчиваются. Я не слышу и не вижу ничего вокруг себя. Молча собираюсь, искоса поглядываю на всю компанию, решаю пойти вперед и затаиться пока в сугробах. План хорош. Я лежу среди нового, пушистого и мокрого, снега и жду. И дожидаюсь. Мальчишки бегут к теплице, по обыкновению размахивая рюкзаками. Игорек подскакивает к Димке и пинком выбивает его портфель.

– Эй, ты чего, – нудно тянет Димка и бежит поднимать портфель. Но не успевает: Олег первый хватает сумку и швыряет ее прямо на крышу теплицы. Она ударяется о козырек, шмякнувшись вниз, словно тугая картофельная лепешка.

– Олежа, гаденыш, получай!

Пока Димка пытается отвесить Олегу пинка, – а надо признать, Димка в их компании не самый спортивный и даже немного полноват, – Игорек одним движением закидывает его портфель прямо на козырек теплицы. Все гогочут, а Димка подпрыгивает, чтобы дотянуться до свисающей лямки.

Достать портфель ему не удается.

– Блин, парни, вот снимайте теперь сами! Чего ты ржешь, Олежа? Меня мать убьет! Еще и спички в портфеле.

– Да ладно, не ной, достанем.

– Эй, ты мне на ногу наступил – наступи обратно, а то твоя мать умрет. Да не так же! Дай я наступлю…

– Эй, я не так наступил, а ты как…

– Олежа, гаденыш!..

Они неуклюже скачут, пытаясь поддеть портфель в прыжке. Потом Димка предлагает сбить сумку чем-то тяжелым, и они начинают кидать в нее все, что находят. А в заброшенной теплице валяется много чего: осколки стекла, бутылки, шприцы, палки и тряпки – бесчисленный отвратительный мусор. Когда-то здесь, наверное, выращивали овощи для школьных обедов или цветы для школьных праздников. Разбитая теплица стала теперь свалкой и местом, где собираются отморозки, как сказал бы мой дед, Ковбой.

Битые бутылки и камни летят в висящий рюкзак, но попадают то на полуразрушенную крышу теплицы, то в свисающие сосулины, а то и просто в никуда.

Мальчишки увлечены этим делом, словно игрой. Я решаю, что пора. Разматываю простыню. Стрелы нет. Наверное, я выронила ее по дороге. Моя вина, что плохо замотала тряпку. Ощупываю рукой снег рядом, но ничего не нахожу. Бесполезно: она такая тоненькая, да еще и снега навалило за час. Не найти.

Неужели все зря? Нет, рано сдаваться! Вот же решение – прямо у меня под носом. Торчащие штыри в заборе, тонкие и острые, точно стрелы. Они лучше тополиной ветки – увесистые какие, лететь будут быстрее и точнее.

Я раскачиваю один из прутьев, и он поддается, отламывается. Готово!

Остается решить, куда метить. Серьезно калечить их я не собираюсь, но проучить должна. Пусть знают, что чувствуешь, когда тебе делают больно. В ногу или в плечо… Я уже подхожу к ним, перебирая варианты, примечая цель. Сами они подкидывают неплохую идею: пухлая задница Димки – легкая мишень! Но стрела у меня одна. И доносчик среди них всего один. Вон тот – худосочный зад!

Как же я их ненавижу! Всю их компанию, гнобившую меня с первого класса. Если не сумею дать отпор, если так и буду терпеть, делать вид и молчать, то эти гады продолжат издеваться. Никто не защитит меня. Я сама должна это сделать.

Олег замечает первый и, ошарашенный, толкает Моськина в плечо. Все четверо оборачиваются следом и смолкают.

– Ты чего, сирота? – Улыбка спадает с лица Игорька, словно ее сметает этим снегом. Вся уверенность растворяется, развеивается в одно мгновение.

Мальчишки смотрят на меня не двигаясь.

Я приподнимаю лук, заглядываю каждому в глаза. Загнанные в угол пакостники, а никакие не герои – куда же подевались вся их смелость и азарт до издевательств?

– Еще раз меня так назовешь…

– Да ладно, ладно, – взволнованный Олежка, призывая успокоиться, поднимает ладони, – ты чего, мы же пошутили…

– А мне не смешно от ваших шуток, ясно? Гнилые они у вас, ясно?

Нажимаю криком на окончания фраз, пытаясь скрыть волнение. А сама уже и не знаю, что дальше делать, будто весь план проваливается в ту самую трещину в литосферных плитах.

– Да ясно, ясно…

– Ты только убери эту штуку, ладно? А то Игорек сейчас в штаны навалит, – Димка пытается шутить, осмелев и заметив, что целюсь я только в одного из них.

Эти трое смотрят то на меня, то на Игорька, то на меня, то на Игорька. А он стоит не шевелясь, с каменным лицом и стеклянными глазами, будто и впрямь уже в штаны навалил. Застывает, будто дышать боится, не то что сказать что-нибудь. Но мне не до смеха. У меня так руки трясутся, что вдыхай-выдыхай – никакой воздух не успокоит. Я все равно набираю полные легкие ледяного, отрезвляющего ветра и медленно выдыхаю, набираю снова и выдыхаю…

– Чуть выше, – подсказывает мне Адэхи и уверенно приподнимает, направляет мой лук.

– Ты же меня отговаривал?

– Я ошибался. Все и правда закончится плохо, если не выстрелишь. Только не промахнись, у тебя всего одна попытка, – он чуть-чуть приподнимает мои локти, чтобы я точнее прицелилась.

Адэхи знает, что помог, и уходит. Он идет в сторону сопок, начинающихся за школьным стадионом. Я провожаю его взглядом. Вздрагиваю, чуть не выпустив стрелу, но в то же мгновение сжимаю ее сильнее.

Рюкзак сваливается с козырька, стукнув Моськина по голове и скинув его ушанку. Мальчишки вздрагивают и невольно поднимают головы. А следом за рюкзаком уже летит вниз смачная сосулина, метясь прямо в лицо Моськина, который от неожиданности замирает так, что становится лучшей из мишеней и для сосульки, и для стрелы.

Пальцы реагируют вовремя, отпустив наконец рвущуюся на свободу стрелу, и она со свистом несется вперед. Тугая нить лука вибрирует мгновение и смолкает, на большом и указательном пальцах остается вмятина – слишком крепко я сжимала стрелу. Мне кажется, что время замедляется и даже снег зависает, как в замедленной съемке. Облачко пара изо рта провожает летящий штырь, и он вспарывает насквозь ледяную глыбину, влетев и пропав в разбитом окне полуразвалившейся теплицы. Мальчишки стоят разинув рты. Игорек невольно зажмуривает глаза, пряча их от разлетающихся ледяных осколков.

Выдохнув, все четверо впиваются в меня взглядами.

– Сирота сосульку убила! Насмерть, – медленно протягивая слова, словно повредившись рассудком, мямлит Игорек.

– Да она тебе жизнь спасла, придурок, – замечает Женька.

– Чему быть, того не миновать, понял? Бог тебя все равно накажет, – гордо опускаю лук и иду по снегу. Иду по следам Адэхи – по снежной тропе, на которой совсем недавно я видела отпечатки его ног, до того как их занесло свежим снегом.

Иду не оглядываясь, чувствуя жар в груди, чувствуя себя героем: спасла человека – пусть и плохого, но спасла же. Сожалею, ведь это не то, чего я хотела, но все-таки радуюсь, осознав, что причинять боль – не мое. Стоило понять это перед лицом настоящей жертвы.

Удаляюсь, и с каждым шагом отчетливее во мне чувство облегчения – все-таки зря я это затеяла, чуть не совершила глупость. Я же не такая, как эти недоделанные, не стану творить что в голову взбредет. Хотя от обиды такого можно наворотить! Сдержаться трудно.

А еще тешу и другое чувство, как охотник, который загнал, напугал зверя и отпустил. Больше он в эти края не сунется – больше они ко мне не сунутся. Если умные – не сунутся.

Иду, высоко поднимая ноги, которые снова и снова утопают в глубоких сугробах. Пальцы уже околели от мороза, а я даже не замечаю, что от волнения не надела варежки.

– Господи боже мой, – восклицает у подъезда соседка, тетя Галя, увидев меня с луком на плече.

– Здрасте, теть Галь, – хмуро произношу и мчусь мимо нее домой.

Баба ничего не знает: она спит после ночной смены. Спит на диване перед телевизором, разинув рот и громко храпя. Сбоку по ее подбородку стекает слюна.

Кот дремлет в ее ногах, прижавшись к большим ступням, перемотанным шерстяными грелками. Бабины больные ноги мерзнут, и она укутывает их шалью, надевает несколько пар носков, натирает кожу согревающим гелем, но ей ничего не помогает. Зато коту это все очень нравится: две шерстяные горки, теплые и уютные. Он лежит вокруг них или прямо на них, и никакая зима не страшна.