Июль в этом году знойный, душный, невыносимый, как сама жизнь. Откроешь старые деревянные окна – и становится легче. А когда их плотно закрываешь, то тяжко, муторно, мучительно. Но Тоня закрыла, аккуратно сметая с подоконников ладонью куски облупившейся голубой краски. Краска маленькими мотыльками отстает и летит прочь от старого рассохшегося дерева, стоит только хлопнуть еле живой рамой.

Тоня проверяет, не упустила ли чего, потом закрывает балконную дверь – шпингалет вылетает, но Тоня ответственная, она не забывает подкладывать сложенный кусочек бумаги, чтобы закрепить его. Все, сделано. Тоня хватает приготовленные на кухонном столе металлические чашки с едой, плотно закрытые пластиковыми крышками, пакетик с нарезанным вчерашним хлебом, большую ложку, складывает все в хлопковую сумку и бежит за дверь.

Сумка красивая, с вышитыми мелким стеклярусом розами. Тоня сама ее сшила. Она была мастерицей, которой завидовало все Томское: и вязала, и корзины умело плела, но шитье ей давалось лучше всего. Стопка журналов с выкройками пестрых платьев, брюк, шляпок была на ее полках образцом, к которому нам всем запрещалось прикасаться. И пошли ей, Господи, хотя бы метр красного жаккарда с рельефным узором или полупрозрачного льна с ярким вощеным шнуром – оглянуться не успеешь, она уже хвастает: вот пошила модный жакет, точь-в-точь как в журнале «Кройка и шитье», или же простенькую ночную рубашку со скромным узором, пущенным изгибающейся тесьмой под грудью.

На Новый год сельчане шли к ней с гостинцами и кусками ткани – она одна расшивала на все село детям костюмы для утренника. Если, конечно, была в добром настроении. Порой, за просмотром очередного фильма о любви, Тоня вязала носки и варежки. Баба вязать не умела, а вот Тонька считалась мастером. Те вещи, что становились нам малы, она распускала и вязала из этой пряжи новые – и они получались намного красивее предыдущих. Спицы у нее были блестящие, звенящие, на концах их торчали мягкие резиновые крышечки от ампул с лекарствами – наверное, Тоня смастерила эти заглушки, чтобы вязание не соскользнуло или чтобы Ванька не укололся, когда подходит к ней во время работы, повисает на матери, обнимая, или забирается на руки. Этого я не знаю, потому что не спрашиваю – мне нравится просто наблюдать, как живо и без устали двигаются спицы в Тониных руках и как кружатся и истончаются многочисленные клубочки пряжи в корзине, тянущиеся яркими ниточками к ее спицам. Однажды Тоня связала Ваньке красивый коричневый свитер с черепашкой-ниндзя – мы с ним обожали этот мультик! И вот утром, как по волшебству, она несет и надевает на него свитер, который не как у всех – с уродливыми полосами, ромбиками или оленями, – а яркий, необычный, такой, какой мог появиться в нашей квартире только по волшебству! Ванька был рад и хвастал, что он теперь круче всех. А мальчишки в садике на него смотрели с нескрываемой завистью, ходили следом, просили показать, потрогать повязку на глазах у черепашки-ниндзя, и кто-то из них сказал, что дома имеет сто таких свитеров, а другой подхватил, что ему мама как раз точно такой купила, только его в садик носить нельзя: мол, для дома.

Тоня бежит в котельную. Та рядом с нашим домом, сбоку, отгороженная длинным и высоким кирпичным забором и хлипкой металлической калиткой. И ее хорошо видно из спальни Тони и Ромы.

Баба не любит котельную, потому что, когда она развешивает на балконе белье, оно все покрывается сажей. И на окнах скапливается сажа. И на подоконниках, если створки открыты для проветривания комнат. А Тоня любит бегать в обед со всеми этими баночками и контейнерами: она носит Роме еду, когда он на смене.

Порой я смотрю на них и понимаю, что они вдвоем – полная противоположность бабы и деда, словно одно целое и что-то красивое: любят друг друга и Ваньку вдобавок. Обнимаются, целуются, разговаривают о чем-то шепотом. Они как отдельная часть семьи, но их часть лучше и приятнее.

Я не видела у бабы с дедом объятий. Никогда. Да и разговоров шепотком с улыбками и пересмешками. Когда я смотрю на Тоню и Рому, вижу, что завтра они все еще будут обнимать друг друга, все еще будут улыбаться и все на их половинке островка сладится. Когда смотрю на бабу и деда, которые вечно ругаются, спорят, упрекают друг друга, я нахожусь на скользком плотике, что качается на шумливой волне и гниет, становясь рухлядью. Хотя баба говорит, что они вместе с дедом уже целых двадцать пять лет! Это даже больше, чем я живу на свете. И раньше у них мир и благодать царили: дома дел полно, работа, хозяйство держали на два сарая, огороды широкие в полях; а теперь ушло все, закончилось, будто и не бывало. Ладилось, пока дед пить не начал, а теперь уж и вспоминать нечего.

Раньше – это когда баба работала на комплексе поваром и была светящейся красавицей с черными, покрытыми лаком завитками богатых локонов, беспечной хохотушкой. Мы тогда еще держали хозяйство: кур, свиней и корову Мурку, и всего было вдоволь, а теперь неурожай, и в сарае остались только четыре тощие курицы.

Тоня бежит в котельную, проносясь по двору гордой походкой. Хочет, чтобы женщины видели ее новую прекрасную сумку. И чтобы смотрели. И чтобы знали, что больше такой ни у кого нет, и молча завидовали. А Тоня замечает их взгляды боковым зрением и бежит дальше. Ей нравится это чувство. Быть чуточку лучше остальных. Но недолго: она торопится, потому что дома еще спит Ваня. И окна закрывала только поэтому – не дай бог что случится! В котельной целует мужа, скорее отдает съестное, ловит цветастые и слегка нелепые комплименты пьяных и грязных кочегаров, громко хохочет в ответ и, добавив что-то шутливое на скорую руку, бежит назад.

Ваня, как обычно, еще спит. В обед его сон крепок. Особенно после кружки прокипяченного молока с пряником. И все хорошо. Беды не случается. На радость, даже остается немного времени на вязание, пока дома тихо и спокойно.

Но Тонины планы не сбываются – на пороге подъезда ее встречает знакомая.

– Тоня, привет. А я тебя жду. – Женщина расплывается в улыбке, от которой ее пухлые румяные щеки, похожие на печеные яблочки, словно натягиваются и вот-вот должны лопнуть.

– Привет, Люб. – Тоня замедляет шаги, делая их тяжелее, словно подошвы ее ног приклеиваются к последним ступеням лестницы. – Денег занять в этом месяце не смогу, скоро Ване на осень и куртку, и шапку новые поедем покупать. Сами без гроша сидим.

– Да ну что ты, Тонь! Каких денег, я по другому делу-то пришла.

– Ну рассказывай. – Тоня нарочито копается в сумке и, наконец выловив ускользающий ключ, открывает дверь. – Только тихо, у меня Ваня спит.

– Мама, мам, ты куда ходила? – Гулко топоча маленькими ножками, Ванька несется к ней из кухни. – Я в окно смотрел, а тебя нигде не было!

– Ты что, окно открыл? – Тоня ужасается, метнувшись к окнам, но, понимая, что обошлось, сразу же успокаивается и сжимает Ваньку в объятьях.

– Да нет, я открыть не смог, я на стол залез и смотрел на улицу. Ждал, когда ты придешь.

– Вот сколько тебе объяснять, что нельзя так делать? Не подходи к окнам, понял меня?

– Понял, – послушно кивая, Ванька сжимает губы и смотрит на нее как теленок.

Тоня присаживается на деревянную облезлую тумбу, покрытую необшитым куском старой ковровой дорожки с потертым ворсом. Снимает обувь и аккуратно ставит в угол прихожей, отделенный полосатой шторой. Угол похож на раздутого, вспученного великана, потому что за шторой на нескольких редких крючках висят куртки и пара собачьих полушубков, один на другом, а внизу стоят сандалии, валенки, сапоги на осенний сезон и дедовы – большие резиновые, с голенищем выше моего роста, для рыбалки и охоты.

– Я, Тонь, проходить-то не буду – некогда мне, – женщина вынимает из сумки продолговатый ключ с самодельным брелоком из пластиковых крышек, скрепленных и одновременно украшенных разноцветными отрывными колючими кольцами от бутылок.

– Опять в отпуск собрались? Надолго? За цветами пригляжу, не переживай. – Тоня берет ключ и цепляет его на завиток висящего на стене светильника, похожего на клетку из стеклянных трубочек и украшенного сверху и снизу металлическими узорами. Металл давно облез и почернел, но светильник работает. Хотя его шнур и перемотан изолентой в двух местах.

– Нет, не в отпуск. У Витьки брат во Владивостоке, зовет к себе, с работой, сказал, поможет, как раз место появилось. Съездим, поживем, посмотрим. Да хоть подальше от его друзей-алкашей – вдруг на пользу, так и пьянки свои забудет.

– Надолго, значит?

– Надолго. Ну, года на полтора пока, а дальше уже видно будет.

– Ничего себе, Люб! Новость так новость! Поздравляю. А от меня тогда что хотела? Ключи зачем?

– Поживете, присмотрите? – Люба говорит тихо, интонация ее голоса падает и катится куда-то в неизвестность, вслед за ее жизнью, хотя она пытается верить во что-то светлое, ожидающее впереди. – Только обои новые купили, представляешь, Тонь, не поклеили еще, не успели. Вы же все равно со свекровкой сколько ютитесь, а так хоть свой уголок будто бы.

– Да ну, Люб, ты что… Я бы рада, но съемное жилье для нас не под силу. – Тоня решительно мотает головой из стороны в сторону, ощущая внутри тягучую тоску и зависть, которые рвутся наружу, но она плотно сжимает губы и, сдвинув брови, пытается делать вид, что ей безразлично чужое счастье.

– Да мне ничего и не надо. По счетчикам вовремя платите только, чтобы долгов не было, и все. Я ж к вам как к добрым друзьям обращаюсь. Знаем друг друга сколько лет. Да и вам все ж повеселее – молодые, пожить отдельно завсегда хочется. Ну правда, Тонь, соглашайся. Мне больше некого попросить.

Счастью Тонькиному нет ни границ, ни краев. Через пару часов, отправив Ваньку к соседям, она с колотящимся сердцем и массой планов и фантазий в голове несется к подруге. «Да, пусть и не своя, зато поживем отдельно. Для Вани отдельная комната, и у нас уголок. А обои поклеим, Оксанку позову, она ловкая, умелая, за один вечер управимся. А как вещи перевезти? Надо с машиной кого-то просить помочь. Да хотя какая там машина: старый шкаф оставим матери, зачем он нам, там у них хорошая новая мебель. А вещей у нас на троих и немного, если подумать. Посуду надо постараться у матери выпросить получше, поцелее, без трещин и сколов, и салатников хрустальных парочку. А может, и больше, зачем они ей, все равно с Петровым праздновать не будут ничего вдвоем. А у нас новая жизнь, молодые все-таки еще».

– Оксан, ты дома? – Тоня и не замечает, как минует бесконечное множество ступеней пятиэтажки, влетает в прихожую подруги, не постучав в дверь.

– Ну раз открыто, значит, дома. Привет. – Оксана выходит навстречу походкой важной гусыни. Так она плывет мимо людей, отставив назад пышный зад, выгнув спину и высоко подняв голову. Ходит медленно, тяжело и сердито. Взгляд ее обжигающий, непереносимый, под стать невидимому шлейфу образа, который она несет.

– Привет, дорогая моя. – Тоня, приобняв, целует Оксану в воздухе. – Я к тебе с новостью! Скорее собирайся, поможешь мне. Мы с Ромой переезжаем, обои надо поклеить.

– Квартиру купили? Вот это событие! – С кислой улыбкой Оксана разводит руками, стараясь не выдавать зависти.

– Да ну что ты. Не купили. Котляровы уехали, мы пока в их двушке поживем. Ой, я так рада, не представляешь! Скорее собирайся, приходи. Мы с тобой быстро управимся, вон у вас-то прихожую с кухней в один вечер обклеили. Ладно, подруга, я побежала, буду ждать. А в выходные новоселье отпразднуем.

– Ну ты как снег на голову со своими обоями, – возмущается в своей манере Оксанка, закатив глаза.

– Ну а что кота за хвост тянуть? А в субботу придете, я наливку у матери возьму, она прятала от Петрова одну бутылку на особый случай – вот как раз…

Черное пятно разрастающейся в груди зависти быстро улетучивается. «Потому что чему тут завидовать, – думает склочная гусыня Оксана, – квартира-то не их, и обои не для себя клеить собираются. Ой и дурная же ты, Тонька. Суетная, с фантазией, но дурная. Работать зазря придумала». А вот идея предстоящего сытного празднования новоселья греет и поднимает Оксанкин дух. И через полчаса, повязав на голову платок, чтобы укрыть им пышную прическу, она уже на месте. Вдвоем они жужжат и суетятся по квартире, как пчелы. Сплетничают, обсуждают последние сельские новости и, хохоча, запечатывают стены сначала газетными разворотами, а потом и обоями в цветочек.

– Эй, малой, где мамка твоя? – Еле волоча ноги, качаясь, пьяный Митяй, решив срезать путь к котельной, плетется со стороны балконов пятиэтажки. На одном из самых верхних этажей он видит сидящего на металлическом бидоне мальчика, крепко держащегося за крашенные белой краской прутья балкона и ревущего на весь двор. – Слышишь? Эй, мелкий. А ну-ка с балкона уходи. Мамаша где твоя?

Июльское солнце безжалостно палит все сильней, и сельчане прячутся по домам. Если кто и шатается в такое пекло по улице, то не иначе как пьяница или плетущаяся неугомонная бабка, которая следит за поливом огурцов на захудалом огородике наверняка ответственнее, чем за собственным самочувствием. Митяй оглядывается по сторонам. Улица кружится перед глазами, ноги еле удерживают одутловатое потное тело. Вокруг безлюдно – хоть бы какой резвый мальчишка пробежал, которого бы он враз окрикнул и попросил подняться на пятый этаж.

– Да чтоб тебя, – бросает он в сторону, словно выплюнув эту фразу, – придется самому тащиться. Понарожают, а людям потом ходи, следи за их детьми…

Но подниматься на пятый этаж Митяю не приходится. Полукруглая крышка бидона резко съезжает в сторону под маленькими детскими ножками, когда трехлетний Максим поднимается на баке в полный рост. Упругие веревки нижних соседских балконов с висящими на них давно высохшими тряпками беспощадно лопаются от веса падающего на них детского тельца. Все происходит быстро и будто во сне: мальчик летит на горячую землю, не издав ни звука, а колотящееся сердце Митяя съеживается, словно наколовшись на острую иглу цветущего анцистрокактуса, и лопается, заливая все тело свинцом. Еще минуту Митяй стоит разинув рот, вглядываясь в поднявшуюся пыль и слушая гулкое эхо падения, – он надеется, что малыш сейчас же поднимется, засмеется, отряхнет с себя грязь и побежит домой. Но Максим лежит неподвижно. Еле передвигая тяжелые, уже не от спиртного, а от пережитого ужаса ноги, трясущимися руками Митяй, насколько это в его силах, аккуратно поднимает малыша и несет обратно.

Хотя куда обратно? Домой? К матери? Куда? Митяй в этот миг плохо понимает, что происходит, но ноги тащат его к подъезду дома. Какая-то бабка вопит, первой заметив Митяя и маленького Максима, голова которого похожа на кровавый мяч, а ручки и ножки, обмякнув, безжизненно болтаются в воздухе. Как-то отдаленно слышатся Митяю возгласы женщин, выбегающих на улицу, они кажутся на порядок тише, чем стук его сердца, которое хочет вытеснить своим эхом барабанные перепонки, выдавить их, оглушить.

Кто-то из толпы, вовремя догадавшись, звонит в скорую. Автомобиль реанимации приезжает только через час: серышевская больница – единственная на весь район. Целый час безвозвратно утекает, стынет, ослабевает маленькая жизнь, но этого часа хватает, чтобы отыскать Оксану – мать Максима, которая оставила его одного дома, не думая, что он проснется и выберется из манежика, и которая, в отличие от подруги Тони, не пеклась о том, чтобы в квартире с маленьким ребенком были наглухо закрыты окна и балконная дверь.

Всю ночь ревела она в коридоре больницы, проклинала себя, проклинала Тоньку, мысленно тонула в вопросах «за что, почему, как теперь жить, как исправить случившееся». Наутро без сил сидела уже молча, безжизненно смотря опухшими глазами куда-то в сторону. В реанимацию ее пустили ближе к обеду. Мальчик был в коме. Медсестер не хватало, поэтому ватные турунды с отходящим через нос гноем и кровью Оксане поручили менять самостоятельно. И она меняла, меняла даже чаще, чем положено. Трясущимися горячими руками сжимала маленькие холодные пальчики сына и проглатывала душивший ее колкий комок горечи и обиды. Плакала, молилась, целовала обмякшие недвижимые ручонки и меняла ватные трубочки, наполняющиеся гноем. И словно целую вечность просила Бога, чтобы он не забирал ее сына, а услышал и пожалел их. Пожалел ее хоть раз. Но ни Бог, ни кто-то другой не услышал. Ужасный день длился целую вечность. Всего лишь один день. Полуразвалившиеся, покрытые плесенью стены больницы, местами оббитые клеенкой окна, где не хватало стекол, напрочь гасили мысли о надежде на светлое и победное, высасывали силы и любые признаки веры из сердца. Под вечер гордая гусыня Оксана заклевала носом, обмякла, утихла и незаметно уронила тяжелую голову на грудь, так и не выпустив из рук холодную ладошку сына. А гной, наполнив тугую вату, начал скапливаться в мозге.

Если бы она не пошла помогать подруге, если бы закрывала балконную дверь, если бы не привыкла оставлять ребенка без присмотра, если бы пьяный Митяй не был пьяным и успел бы подняться на этаж, если бы скорая ехала быстрей, если бы поселковая больница не загибалась от бедности и если бы сама Оксана не уснула… Тысяча едких «если бы» кружилась в голове, когда она пыталась отыскать ответ, кто виноват, и принять эту новость: «Максим умер».