ЭВА

Люди, способные заставить вас смеяться, — это такое недооцененное благо. И дело не в том, что они появляются из ниоткуда. Я могу по пальцам пересчитать людей, которые поднимали мне настроение своим юмором, и только один из них был по-настоящему смешным и мог заставить меня забыть — хотя бы на время, — что когда-то я была любимым питомцем чудовища.

Конечно, дело может быть еще в восхитительной заднице и бицепсах Наза, но сегодня я настроена сентиментально.

Назир смотрит на меня так, как пожилая женщина, которую я каждое воскресенье видела в церкви, смотрела на крест. Она всегда стояла в одном и том же месте, обратив лицо к небу, беззвучно шевеля губами в молитве, и смотрела на искусно выполненное золотое распятие на алтаре с таким благоговением, что ее вера лилась из нее, как свет.

Эта женщина была истинно верующей.

Тот же взгляд пылкой преданности я вижу в глазах мужчины, который осторожно намыливает мне голову.

— У тебя очень красивые и густые волосы, — с нежностью произносит Наз, массируя мне кожу головы своими большими руками. Он делает это очень умело, не грубо и не небрежно, как некоторые мужчины. Впрочем, у него наверняка был опыт.

Я хочу спросить его о жене, но знаю, что это причиняет ему боль, поэтому просто улыбаюсь.

— Это профессиональное мнение, основанное на всех твоих годах работы парикмахером, Дадли?

Он целует меня в губы.

— Да. Если хочешь, я могу сделать тебе химическую завивку, когда мы закончим здесь. Может, еще и мелирование. Смываю.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза, наслаждаясь тем, как теплые струи льются по моим волосам.

— Боже мой, — бормочет Назир, скользя руками вниз по моим ребрам.

Я знаю, что он пожирает взглядом мое тело. Не понимаю, почему мне так комфортно быть перед ним обнаженной, но это так. Еще одно благословение. Кажется, я начинаю их коллекционировать.

Когда с пеной покончено, Наз притягивает меня к себе и целует. Не знаю, что вызывает у меня головокружение — горячая вода или его губы, — но комната лениво вращается вокруг нас. Клубы пара обволакивают мою влажную кожу.

Назир проводит рукой по моей спине и сжимает ягодицы, притягивая меня к себе так плотно, что его эрекция оказывается зажата между нами, упираясь в мой скользкий от пены живот.

— Всегда будет так? — шепчу я.

Его рука скользит выше и ласкает мою грудь.

— Как так?

Я открываю глаза и смотрю на него.

— Так хорошо.

Его улыбка нежная, как и взгляд.

— Нет, — шепчет Наз. — Будет гораздо лучше.

Он разворачивает меня лицом к стене, касается губами моей шеи и одновременно берет в ладони обе мои груди. Я прижимаю руки к мокрой плитке и упираюсь в нее лбом, потому что температура воздуха, кажется, подскочила градусов на двадцать. Когда он опускает руку между моих ног и погружает пальцы в мои складочки, я стону и выгибаюсь.

Его эрекция твердо упирается мне в ягодицы. Я отвожу руку назад и обхватываю ее.

Назир снова что-то говорит на этом чужом языке, его голос хрипит от желания.

Наши движения синхронны. Толчок, скольжение назад, снова вперед — и так по кругу, максимально неспешно. Я поворачиваю голову, и он завладевает моими губами. Его пальцы между моих ног начинают двигаться быстрее. В ответ я ускоряю ритм движений своей руки.

Назир стонет. Этот звук эхом отдается от влажной плитки — волнующий гул капитуляции и наслаждения, подчеркнутый звуками моих собственных тихих, прерывистых вскриков, пока я подаюсь навстречу его руке.

Он обнимает меня, и я чувствую, как напрягаются его мышцы. Затем Наз прижимается лбом к моему плечу и вздрагивает.

— Эва. Эва.

Все его тело содрогается, когда он изливается мне в руку. Он сжимает мой клитор и впивается зубами в длинную мышцу на моем плече, постанывая. Его движения тазом короткие и резкие, Назир кончает, пошатываясь, и мне приходится поддерживать его, упираясь рукой в стену.

Я чувствую, как его сердце колотится между моими лопатками. Он тяжело дышит и вздрагивает, полностью потеряв контроль, и мне это нравится.

— Проклятье, — хрипит Наз, задыхаясь. — Прости.

— За что?

— Я не должен был пересечь финишную черту первым.

Я тихо смеюсь, но смех обрывается, когда он разворачивает меня к себе, держа за бедра, а затем опускается передо мной на колени.

А потом — о, потом.

Он заботится обо мне так, как умеет только он.

Его рот — это чудо.

Видеть этого потрясающего мужчину на коленях, так жаждущего доставить мне удовольствие, — это отдельный вид наслаждения, не зависящий от того, что делает его умелый язык. С закрытыми глазами и восторженным лицом Назир ласкает меня, придерживая меня обеими руками за ягодицы.

Я кончаю, издав беспомощный крик, вцепившись пальцами в его мокрые волосы и поджав колени, чтобы не упасть. Я выкрикиваю его имя, откинув голову на кафельную плитку.

Наз издает гудящий звук, который проникает в самую душу. На мгновение все часы в мире перестают идти. Время ускользает, и реальный мир меркнет.

А затем Назир встает и накрывает мои губы своими в долгом, страстном поцелуе, наполненном моим вкусом.

Когда я снова обретаю способность говорить, то слабо произношу: — Не думаю, что нам вообще стоит переходить к проникновению. Вот это все — просто грандиозно.

Его смешок звучит низко и удовлетворенно.

— Я стараюсь угодить, мэм.

— Что ж, отличная работа. Получаешь золотую звезду за это.

Наз шепчет мне на ухо: — Ты еще ничего не видела, милая, — и мягко прикусывает мочку моего уха.

Мой вздох, должно быть, выражает полное удовлетворение, потому что он смеется еще громче и крепко меня обнимает.

— Мне нужно тебя накормить. Любишь пасту? Я готовлю чертовски вкусные лингвини болоньезе.

— Боже мой, — с изумлением бормочу я. — Я умерла и попала в рай.

— Мое эго определенно в раю. Еще немного, и нам придется пригибаться, чтобы находиться с ним в одной комнате. Давай, красавица, вытрем тебя.

Он аккуратно выводит меня из душа, поддерживая за талию, потому что я слегка шатаюсь. Затем Назир ставит меня на пол в ванной и вытирает полотенцем, промакивая волосы, а не растирая их, как и поступил бы опытный человек.

— Готова поспорить, ты был отличным мужем.

Он на мгновение замирает, потом оборачивает меня полотенцем и завязывает концы на груди. Затем целует меня в кончик носа.

— Я был глупым мальчишкой, но старался как мог. Были вещи, которые я мог бы сделать лучше.

Я касаюсь его щеки и заглядываю в глаза.

— Ей повезло, — шепчу я.

Улыбка Наза выглядит грустной.

— Нет. Повезло мне. Любовь к ней сделала меня лучшим человеком.

— Тогда я рада, что ты любил ее. И я уверена, что она любила тебя всем сердцем.

Его глаза блестят от волнения, когда он обхватывает мое лицо ладонями.

— И я думал, что мне больше никогда так не повезет. Большинство людей не находят такого ни разу в жизни, не говоря уже о двух.

В груди появилось давление, которого еще минуту назад не было. У меня перехватывает дыхание, и внезапно становится невозможно дышать.

Назир заключает меня в объятия и прижимает к себе, позволяя своему телу говорить за него, потому что слов больше не нужно. Когда я судорожно вздыхаю, он отстраняется и улыбается.

— Давай тебя накормим, Тельма. Я знаю, какими безумными становятся слоны, когда слишком долго сидят без еды.

Я нахожу в шкафу халат — черный, потому что, видимо, это цвет дома, — и расчесываю волосы, пока Наз идет на кухню. Усталость сковывает меня. Я измотана физически и эмоционально, и мысли о том, что ждет меня впереди, только усиливают это чувство.

Я знаю, что Наз умен, силен и способен на многое, но этого не всегда достаточно, чтобы противостоять коварному злу, с которым ему вскоре предстоит столкнуться.

Димитрий не играет по правилам Назира или кого бы то ни было еще. Он играет по своим собственным безжалостным правилам, и играет ради победы.

Когда я выхожу из спальни, меня встречает восхитительный аромат. Чеснок, специи, запах поджаривающегося мяса.

— Они предусмотрели все, не так ли? — говорю я, замечая, что Наз переоделся в чистую одежду. Футболка мала ему на размер, но я не жалуюсь. Она идеально подчеркивает его рельефное тело.

— Коннор всегда на шаг впереди, — отвечает Наз, оборачиваясь от плиты и улыбаясь мне. Он помешивает мясной фарш на сковороде деревянной ложкой, перекинув через плечо белое кухонное полотенце, и выглядит очень по-домашнему.

Я совершенно очарована им. Крупные, крепкие мужчины, которые готовят или держат на руках ребенка, — одно из самых эротичных зрелищ в мире. Было бы еще лучше, если бы он делал это в нижнем белье.

— Значит, я была твоим первым заданием в «Метрикс»?

— Да. Но я бы не назвал тебя «заданием», милая. — Назир подмигивает и снова поворачивается к сковороде.

Я наблюдаю, как он откидывает кипящую пасту на дуршлаг в раковине, затем возвращает ее в кастрюлю и добавляет щедрый кусок масла. У плиты он держится непринужденно. Я вполне могу представить его шеф-поваром.

— Есть что-нибудь, чего ты не умеешь?

Он усмехается.

— Я не попадаю в ноты. Не могу ехать со скоростью ниже разрешенной. Хоть убей, не могу понять людей, которым нравится смотреть боулинг по телевизору.

— Это не недостатки. Назови мне свои худшие качества, чтобы я могла сбросить тебя с пьедестала, на который начинаю тебя возводить.

Назир снова поворачивается ко мне с ухмылкой.

— У меня нет недостатков. С прискорбием сообщаю тебе, но я идеален.

Я закатываю глаза.

— Ладно, я начну первой. Иногда в церкви, когда я должна внимательно слушать священника, я думаю о чем-то другом.

Наз щурится, словно пытаясь понять, не шучу ли я.

— Это не недостаток, милая. Это просто инстинкт самосохранения. Проповеди могут быть скучными до тошноты.

— «До тошноты», — повторяю я. — И как это можно использовать как единицу измерения?

Он пожимает плечом.

— Просто можно.

— Хорошо, вот еще один недостаток: я неряшлива.

— Да. Я заметил это. Твоя квартира выглядела так, будто по ней пронесся ураган.

Я сияю от радости, что он согласился, ведь теперь это значит, что ему тоже придется чем-то поделиться.

— Но я только недавно это обнаружила. Мне не позволялось быть никем иным, кроме как идеальной…

Я останавливаюсь, прикусив губу.

Назир прислоняется бедром к плите, склонив голову набок и изучая меня. Наконец, он мягко произносит: — Буду наслаждаться этим.

— Чем?

— Наблюдать, как ты выясняешь, чем тебе нравится заниматься.

К моим щекам приливает жар.

Его тон становится более мягким.

— Я имею в виду, может, тебе нравится коллекционировать змеиную кожу…

— Фу!

— …или вырезать фигурки из сливочного масла, или переодеваться в персонажей «Звездных войн» и спорить с людьми в интернете. Или таксидермия! О да, я вполне могу представить тебя в доме, полном чучел такс.

Я смотрю на него.

— С тобой явно что-то не так.

Он невинно пожимает плечами: — Нет, серьезно, за исключением чучел такс, все это мои хобби. Тебе не нравится?

— Не нравится, — говорю я, качая головой и подавляя улыбку, чтобы не поощрять его. — Думаю, я займусь чем-нибудь нормальным и скучным, например, вязанием.

— Вязание не скучное, оно функциональное. Ты могла бы связать мне потрясающие шарфы и варежки.

— Варежки? Я сильно переоценила твою мужественность, если ты из тех парней, что разгуливают в варежках.

— Думаешь, мне не пойдет? — Наз открывает банку с томатным соусом и выливает его в сковороду к обжаренному мясу, аккуратно перемешивая. Затем достает из шкафчика две тарелки и кладет в каждую немного лингвини с маслом.

— Думаю, я бы заплатила хорошие деньги, чтобы увидеть тебя в варежках, Дадли.

— Розовых, если можно.

— Розовых?

— Это недооцененный цвет в спектре крутости. — Он наливает немного мясного соуса на каждую горку лингвини, достает две вилки из ящика, а затем несет еду к квадратному деревянному столу рядом с кухней. — Садись, — говорит он. — Я открою бутылку вина.

Я действительно умерла и попала в рай. Чувствуя себя ослепленной, я подхожу к столу и сажусь.

— Пахнет невероятно.

— Не начинай без меня. Мои чувства ранит такое отношение.

Я не могу понять, шутит ли он, потому что он стоит ко мне спиной и говорит ровным тоном, но решаю принять его слова за чистую монету и складываю руки на коленях. А затем получаю удовольствие от наблюдения за тем, как Назир берет бутылку из небольшой деревянной полки на столешнице и проводит ритуал по срезанию фольги и извлечению пробки. А потом возвращается с двумя бокалами, наполненными каберне.

— Я правда не могу поверить, что здесь все это есть, — удивленно говорю я, прикасаясь к хрустальной ножке бокала, который он ставит передо мной.

— Я тоже был впечатлен, когда впервые увидел все это. — Наз садится напротив, берет вилку и улыбается, демонстрируя свои ослепительно белые зубы. — Приятного аппетита.

Он набрасывается на еду и начинает жевать, а я молча смотрю на него.

— Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд.

— Я… Я… — Я закрываю глаза и делаю вдох, внезапно переполненная эмоциями.

— Это когнитивный диссонанс.

Я открываю глаза и смотрю на него. Выражение лица Назира невозмутимо. Он снова пожимает плечами, не выказывая никаких эмоций.

— Понятия не имею, что это значит, — произношу я.

— Это то, что происходит, когда твой разум пытается удерживать два противоречащих друг другу убеждения одновременно. С одной стороны, тебе все еще немного хочется меня убить за, ну, ты сама знаешь. А с другой — ты совершенно ошеломлена тем, насколько я мужественный, замечательный и сногсшибательно сексуальный. А также моими безумными кулинарными способностями. Как паста, кстати?

— Я ее еще не пробовала. — Я наблюдаю, как Наз заглатывает очередную порцию.

— Твоему мозгу потребуется некоторое время, чтобы решить, что к чему. Это совершенно нормальный вид психологического стресса.

Он продолжает есть.

— Отсюда и это правило «никакого проникновения»? — говорю я.

— Точно. Тебе будет гораздо проще бросить меня, если у нас не будет сексуальной связи, чем если бы она была. Не то чтобы ты собиралась меня бросить, потому что я потрясающий, я просто говорю. Если после всего этого ты решишь, что хочешь уйти и никогда больше со мной не встречаться, тебе будет проще это сделать.

— Это твой завуалированный способ сказать, что ты невероятен в постели, не произнося этих слов вслух, верно?

Его улыбка ослепляет: — Ты снова меня раскусила.

Я делаю глоток вина, не сводя с Назира глаз, пока он ест.

— В твоей теории есть только одна проблема, Эйнштейн.

— Да? Какая?

— Я уже привязана к тебе.

Он замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.

Я улыбаюсь, набираю немного пасты на вилку и съедаю ее. Она восхитительна.

— Ты говоришь это только для того, чтобы заставить меня заняться с тобой сексом. Верно?

Я загадочно улыбаюсь ему, как Мона Лиза, и делаю еще глоток вина.

Спустя мгновение Наз качает головой и усмехается.

— Я уже вижу, что трахать мне мозги станет одним из твоих любимых хобби.

— Убери слово «мозги», и смысл окажется верным.

Я громко смеюсь, когда он чуть не роняет вилку. А затем Назир в шутку бросается на меня, издавая гортанные животные звуки.

К тому времени, как мы возвращаемся к лингвини, паста уже остыла.