ЭВА

Я не склонна к насилию по своей природе. Я из тех, кто не убивает пауков и не ловит мышей. Я спасаю чешуйниц, которые заползают в слив ванны, и выпускаю их на улицу. Я верю, что все Божьи создания имеют право на жизнь, которую он им даровал, и я готова убить только в целях самообороны.

Но Наз — если это вообще его настоящее имя — заставил меня передумать.

Он сидит напротив меня, пристегнувшись ремнем безопасности, и смотрит на меня своими темными глазами, пока мы летим сквозь ночь. На Кубу, по крайней мере так он говорит. Кто знает, куда мы на самом деле направляемся? Я бы не удивилась, если бы мы приземлились на грузовом судне посреди океана и меня запихнули в контейнер с сотней других девушек в наручниках, чтобы продать на турецком рынке секс-рабынь.

Металлические браслеты натирают запястья, но ему хватает ума не снимать их. Мне так хочется вцепиться ему в глотку, что я с трудом удерживаю руки на коленях.

Чувство предательства переполняет меня.

Он шпионил за мной. Он работал на Димитрия, который все это время знал, где я нахожусь.

Все то время, пока у меня зарождались к нему настоящие чувства, Наз отчитывался перед монстром, который насиловал и избивал меня семь лет.

Какие бы дерьмовые оправдания Назир ни придумывал, после такого пути назад нет.

Чтоб ты сдох.

Я посылаю ему эту мысль взглядом. Он понимает, что я имею в виду, морщится и отворачивается.

Я чувствую укол вины, но подавляю его. Если эта поездка на вертолете не закончится тем, что меня вернут в объятия Димитрия, я буду в шоке.

«Я верю тебе,» — сказала я ему. Какая же я дура. С таким же успехом я могла бы поверить в зубную фею.

— Мария ла Горда через пять минут, — говорит пилот по связи, кивая в сторону Наза.

Я выглядываю в окно, но не вижу ничего, кроме лунного света, отражающегося в черной глади океана, простирающегося во все стороны. Я оборачиваюсь и вижу, что Наз потирает левое плечо. Должно быть, пуля не задела кость, потому что он может двигаться, но, похоже, теряет много крови.

А может, я просто выдаю желаемое за действительное.

Он ловит мой взгляд.

— Если пообещаешь не выцарапывать мне глаза, я сниму наручники прямо сейчас.

— Ни за что.

Призрачная улыбка трогает его губы.

— Я ценю твою честность.

— Да, приятно, когда кто-то говорит правду, не так ли?

Мышца играет на его скуле. Слегка изменившимся тоном Назир произносит: — Я сказал тебе немало правды.

— Например, что с тобой я в безопасности? — говорю я, сверля его взглядом. — Да брось.

— Со мной ты в большей безопасности, чем когда-либо с кем-либо другим.

В моем смешке нет ни капли веселья.

— Эта планка установлена чрезвычайно низко.

Наз наклоняется вперед, опирается предплечьями о бедра и пронзает меня горящим взглядом.

— Ладно, хочешь в этом разобраться? Давай разберемся. Спроси меня, почему я не трахнул тебя, когда у меня был шанс.

Мои щеки горят, словно от пощечины.

— Хочешь за это медаль?

— Я хочу, чтобы ты признала, что отказать тебе было одним из самых трудных поступков в моей жизни.

— Отказать мне? Ты так говоришь, будто я об этом умоляла!

Его голос становится тише. Он не сводит с меня глаз.

— А разве нет?

Я задыхаюсь от ярости. А еще от унижения, потому что, конечно же, он прав. Я умоляла об этом. Практически все время. Если не словами, то действиями. И в своих фантазиях, в которых он играл главную роль каждую ночь.

Я закрываю лицо руками и стону. Затем, осознав, что обет целомудрия был еще одной его наглой ложью, я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и начинаю смеяться. Это горький и безнадежный смех, который, надеюсь, больше никогда не повторится, но подозреваю, что скоро он станет моей визитной карточкой.

Я перестаю смеяться, когда понимаю, как легко Назир мог бы воспользоваться ситуацией.

И как бы мне сейчас было плохо, если бы он это сделал.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня этим жгучим взглядом.

— Так почему же ты мне отказал?

Его взгляд смягчается и становится невыносимо нежным.

— Милая, — шепчет он. — Ты и сама знаешь.

Не плачь. Если ты еще раз заплачешь перед этим мужчиной, тебе стоит сброситься с ближайшего обрыва.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, моргая и стиснув зубы от внезапной волны боли.

— Может быть, это потому, что ты знал: Димитрий убьет тебя, если узнает, что ты ко мне прикасался.

— Я прикасался к тебе, — следует быстрый, жесткий ответ. — И не только.

Боже, поцелуи. Только не говори о поцелуях. Меня сейчас стошнит.

— Почему бы тебе не пойти на хрен, Назир? Я не в настроении слушать очередную чушь.

Он откидывается в кресле, скрестив руки на своей широкой груди.

— И мы снова вернулись к «Назиру».

Я бросаю на него язвительный взгляд.

— Ты сказал, что только друзья зовут тебя Наз. Или подожди, Дадли? Уилбур? Я уже путаюсь во всей этой лжи.

— Ты имеешь полное право злиться…

— Да что ты?

— …но это не меняет фактов.

Я заставляю себя сидеть неподвижно и смотреть ему в глаза, хотя мне хочется вскочить и оторвать ему голову.

— Если ты собираешься втирать мне всякую чушь о том, какой ты супергерой, раз не переспал со мной, не трать силы.

— Фактов, — повторяет он громче, — о моих чувствах к тебе.

Мы смотрим друг на друга, пока вертолет начинает снижаться. Наконец я обретаю способность говорить, несмотря на ярость, подступающую к горлу.

— Упомяни о своих чувствах еще раз, и моей личной миссией станет кастрировать твою лживую задницу.

Назир не отводит взгляд, поэтому это приходится сделать мне.

Через несколько мгновений мы приземлились. Наз отстегивает свой ремень, затем мой. Он сухо прощается с пилотом, выходит из вертолета, спрыгивает на траву и достает мою спортивную сумку, которую спрятал за сиденьем. Он бросает ее на траву и протягивает мне руку.

Игнорируя его, я выбираюсь без его помощи и уверенно приземляюсь на ноги.

Вертолет тут же взлетает. Наз вздыхает и поднимает мою сумку.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, пока мы бредем по темному полю. Кажется, у него есть цель, хотя вокруг нет ни огней, ни ориентиров, только звезды и луна.

— Не знаю, как ты, а я голоден и мне нужно отлить.

— Спасибо, что поделился, — сухо произношу я.

Он не отвечает. Я предполагала, что Назир собирается справить нужду за ближайшей пальмой, но мы продолжаем идти еще минут десять, а потом выходим из-за густых зарослей на пустынный пляж.

К югу виднеется ряд бунгало, освещенных, словно маяки, на фоне темного неба. Мы направляемся к ним, песок скрипит под моими ботинками.

— Ты сказал, что мы летим в Нью-Йорк.

— Мы переночуем здесь. Уедем с первыми лучами солнца.

Учитывая время, когда мы покинули Косумель, и полет на вертолете, «переночуем», вероятно, означает всего несколько часов. И все же я благодарна за передышку. Я лучше умру, чем признаюсь ему в этом, но я тоже голодна и измотана из-за переизбытка адреналина. Мне нужны еда и сон.

Когда я отдохну, то придумаю, как сбежать.

Этот план быстро рушится, когда Назир поворачивается ко мне с предупреждающим взглядом.

— Даже не пытайся улизнуть. В нашей комнате дверь с шестнадцатизначным кодом, а окна пуленепробиваемые. И они не открываются.

Я стараюсь скрыть разочарование в голосе.

— Довольно надежно для пляжной хижины.

— Это убежище. У Коннора они по всему миру.

Понятия не имею, кто такой этот Коннор, и будь я проклята, если спрошу.

Мы подходим к зданиям. Судя по всему, мы прибыли в небольшой курортный отель, состоящий из отдельных бунгало. Крыши сделаны под соломенные, но при ближайшем рассмотрении это оказывается обманкой, уложенной поверх красной испанской черепицы. Каждое бунгало расположено на значительном расстоянии от других, но все они выкрашены в яркие тропические цвета: бирюзовый, оранжевый и изумрудно-зеленый. Длинный причал, увешанный гирляндами, заканчивается десятком электрических лодок, покачивающихся на воде. Вдоль берега стоят ряды розовых деревянных шезлонгов. Мимо нас с кудахтаньем проносится семейство кур, а один из цыплят останавливается, чтобы поклевать зерна на песке.

При других обстоятельствах я бы сочла эту обстановку весьма очаровательной.

У входа в первое бунгало — или в последнее, в зависимости от того, с какой стороны пляжа вы подошли, — Наз вводит длинный код в маленькую черную коробочку на стене рядом с дверью. Он распахивает дверь и отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

— Какой джентльмен, — бормочу я, не обращая внимания на его недовольное лицо, и прохожу мимо.

Я вздрагиваю, когда дверь за нами захлопывается.

Наз вводит еще один код на клавиатуре внутри комнаты. Я отворачиваюсь, мое сердце бешено колотится.

Я в ловушке.

Бунгало состоит из спальни, гостиной, мини-кухни и ванной комнаты. Оно оформлено в островном стиле, с обилием коряг и ракушек. Вся мебель белая. Стены украшены цветочными принтами.

— Вот.

Я снова вздрагиваю, услышав голос Наза так близко позади себя. Я оборачиваюсь, он стоит, держа в руках маленький серебряный ключ. Я резко протягиваю ему запястья.

— Хочешь, чтобы я оказал честь?

— Ты их надел. Ты их и снимай.

В его глазах вспыхивает огонек, но лицо остается бесстрастным. Назир опускает взгляд на наручники и расстегивает их привычным движением руки. Когда они спадают, я потираю запястья, хмуро глядя на красные следы, которые браслеты оставили на моей коже.

— Мне жаль.

Я резко бросаю на него взгляд, затем выдыхаю.

— Поразительно, как у тебя это получается.

— Получается что?

— Заставлять ложь звучать как правду.

Его глаза вспыхивают. Он напряженно смотрит на меня, а затем, не говоря ни слова, уходит в ванную. Он бросает наручники в раковину, открывает шкафчик под ней и роется внутри. Выкладывает на столешницу бинты и медицинские принадлежности.

Затем Назир встает перед зеркалом и стягивает с себя футболку.

У меня сжимается сердце.

Обнаженный по пояс, он великолепен. У меня перехватывает дыхание при виде его золотистой кожи, рельефных мышц и татуировок, которые тянутся от затылка до самого позвоночника. Такие же татуировки с арабскими символами у него на внутренней стороне рук.

Если бы он вытянул руки в стороны, рисунок на его торсе образовал бы крест.

Наз разрывает пакет из фольги, достает оттуда, по-видимому, антисептическую салфетку и проводит ею по своему плечу, стирая кровь. Затем он разрывает еще один пакет и высыпает на рану порошок бледного цвета.

— Если хочешь есть, в холодильнике найдется еда. — Он встречается со мной взглядом в зеркале. Его голос падает на октаву. — Если только ты не предпочитаешь стоять там и пялиться на меня.

— Что означают твои татуировки?

Назир замирает. Я вижу, что удивила его. Спустя мгновение он смотрит на пакет в своей руке. Он сжимает его так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Это… — Он секунду борется с собой, затем продолжает сдавленным голосом. — Послание.

Теперь удивлена я.

— Послание? Кому?

Наз поднимает голову, и наши взгляды снова встречаются. В его глазах — тьма.

— Тому, что встретит меня, когда я закрою глаза в последний раз.

Не кто, а что.

Мурашки ползут по моим рукам.

Наз возвращается к обработке плеча, как будто я ничего и не спрашивала, его движения точны и быстры. Меня охватывает тревожное чувство потери и тоски, я ловлю себя на мысли, мне хочется узнать больше.

А еще больше мне хочется, чтобы я этого не хотела.

Я скидываю туфли и направляюсь к холодильнику. Он забит газировкой, водой, мясной нарезкой, сырами и тарелкой свежих фруктов, завернутой в пищевую пленку. Я достаю все, расставляю на маленьком стеклянном столике, который служит обеденной зоной, и сажусь есть.

Я с аппетитом жую кусок белого чеддера, когда в комнату входит Наз. Он садится на стул напротив меня и берет кусок вяленой салями. Скрутив его в трубочку, он откусывает большой часть и начинает жевать.

На нем все еще нет футболки, черт бы его побрал.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Назир, глядя на вторую половину салями.

— Если под «этим» ты подразумеваешь нашу текущую ситуацию, то я предпочла бы, чтобы мне выжгли глаза кислотой.

Он откидывается на спинку стула, вытягивая ноги под столом так, что они оказываются рядом с моими.

— А как насчет того, что просто поговорю я? Ты готова выслушать?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Даже табун диких лошадей не смог бы меня оттащить. Ой, подожди, я же заперта с тобой в комнате — они бы до меня просто не добрались.

Ему не удается сдержать улыбку.

— Обожаю, когда ты дерзишь мне, милая.

«Обожаю» и «милая» в одном предложении. Какая колоссальная наглость со стороны этого человека.

— Только попробуй назвать меня «милой» еще раз.

Наз проводит рукой по подбородку, делая вид, что потирает его, но я вижу, что он пытается скрыть ухмылку.

Это злит меня так сильно, что я готова закричать.

— Я рада, что тебе все это кажется таким чертовски забавным, Назир. Должно быть, для тебя это обычный рабочий день, да? Крутить романы с уязвимыми женщинами, пользоваться их доверием, отправлять их обратно к чудовищам, от которых они сбежали?

Его ухмылка исчезает.

Отлично.

— Я уже говорил тебе, что не отвезу тебя к нему.

— Прости, что не верю тебе, — саркастично отвечаю я, — но я сейчас никому не доверяю — один невероятный человек, которого я встретила, оказался гигантским лживым куском дерьма.

Наз пристально смотрит на меня.

— Невероятный?

Я закрываю глаза и качаю головой.

— Это единственное, что ты выцепил из всего предложения?

— Да, потому что это единственное, что дало мне надежду.

Я открываю глаза и смотрю на него, желая, чтобы из моих глаз вырвались лазерные лучи и испепелили его. Медленно, проговаривая каждое слово, я произношу: — Никакой надежды нет. Я тебя ненавижу.

Он молча изучает мое лицо, затем тихо произносит: — Ладно. Только это не так.

Я встаю, так резко отодвигая стул, что он опрокидывается. Я хватаю тарелку с фруктами и иду в спальню, захлопнув за собой дверь.

Затем сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрываю лицо руками, постанывая от отчаяния, потому что Назир прав.