НАЗ

Я вижу, как Эва двигается, и знаю, что сейчас произойдет.

Именно поэтому я хотел, чтобы она села на диван. Я имею в виду, не то чтобы я не заслуживаю пули, но то, что она действительно собирается это сделать, все равно ранит. В конце концов, она же обещала.

Первая пуля попадает в гипсокартон в метре надо мной. К тому моменту я уже на полпути к двери. Эва успевает выстрелить еще раз, прежде чем я набрасываюсь на нее, но пуля пролетает мимо. Она влетает прямо в окно гостиной, разбивает стекло, и у меня закладывает уши. В нос бьет пороховой дым.

Я хватаю Эвелину за запястье и прижимаю руку к двери, пока она не роняет пистолет. Она кричит на меня, рыдает, бьется и пытается ударить меня по яйцам.

Я заламываю обе ее руки за спину, вклиниваю колено между ее бедрами и прижимаю ее к двери весом своего тела.

— Угомонись, Эва! — кричу я. — Я не повезу тебя обратно к Димитрию! Хватит!

Она разражается гневной тирадой на русском, в которой, как я понимаю, преобладают ругательства.

— Я больше не работаю на него! Я не отвезу тебя к нему!

— Ты лжец! — рыдает она, раскрасневшаяся и дрожащая, по щекам текут слезы. — Меня от тебя тошнит, мерзкий лжец, убери от меня свои руки, я убью тебя, клянусь богом, я пущу тебе пулю в лоб…

— Замолчи! — кричу я.

Эва прерывается, всхлипывая. Мы стоим лицом к лицу, тяжело дыша в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки. Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Я согласился на эту работу, еще до того, как узнал тебя. Димитрий сказал, что ты его жена, что ты сбежала. Я не знал, что он с тобой сделал. Я ничего не знал.

Она извивается в моих руках, пытаясь вырваться. Ее тело сотрясается от дрожи. Она закрыла глаза, ее ноздри раздуваются, и я не могу вспомнить, когда в последний раз был так близко к человеку, который так отчаянно хотел меня убить.

Если такое вообще когда-либо было.

— Я увезу тебя с этого острова, — хрипло шепчу я ей на ухо. — Мы поедем в Нью-Йорк. В безопасное место. Оттуда ты сможешь решить, куда хочешь отправиться. Твоя жизнь принадлежит только тебе, понимаешь? Я больше не работаю на него. Я просто… Не знал.

Эва шипит, как загнанная в угол кошка, затем пытается укусить меня за ухо. Я отдергиваю голову, прежде чем она успевает вцепиться зубами в мочку.

— Ладно, — рычу я. — Не верь мне. Но мы уберем тебя с этого гребаного острова сегодня ночью, нравится тебе это или нет.

— Я никуда с тобой не поеду!

— Он знает, что ты здесь, Эва. Димитрий с самого начала знал, где ты живешь. Он может прийти в любой момент!

Она смотрит на меня, и в ее глазах пылает ненависть и презрение.

— Тогда отпусти меня. Ты сказал, что моя жизнь принадлежит мне — докажи это. Убери от меня свои руки и позволь мне выйти за дверь.

— Ты не сможешь выбраться из Мексики одна.

— У меня есть паспорт…

— Димитрий знает твое вымышленное имя!

Вся краска сходит с ее лица. Она смотрит на меня, как на чудовище.

— Я не говорил ему, он уже знал, — настаиваю я. — Он знал все еще до того, как наняли «Метрикс». Тот, у кого ты купила фальшивые документы, работал на него. Димитрий выследил тебя здесь, а потом нанял нас присматривать за тобой.

Эва сглатывает, смахивая свежие слезы.

— Нет. Это невозможно. Я была так осторожна, я…

Часть боевого запала покидает ее. Я понимаю, что слишком крепко ее держу, и, проверяя, не вырвется ли она, ослабляю хватку. Мне становится немного легче дышать, когда Эва не пытается пошевелиться.

— Послушай меня. Мне не нужно будет отчитываться перед ним еще несколько дней.

— Отчитываться? О боже.

— К тому времени мы будем уже далеко. Я достану тебе новые документы…

Ее смешок звучит горько.

— Пошел ты.

— …и я позабочусь о твоей безопасности. Я сделаю так, что Димитрий больше никогда не сможет тебя найти. Даю слово.

Эва поднимает на меня взгляд. Ее нижняя губа дрожит.

— Даешь слово? Ты шутишь?

— Нет.

Мы смотрим друг на друга. Я так сильно хочу поцеловать ее, но знаю, что ничем хорошим это не закончится. Глядя ей в глаза, я тихо говорю: — Все, что я тебе говорил, было правдой.

Она стонет и отворачивается, поэтому я приближаю губы к ее уху и продолжаю: — Каждое чертово слово. И веришь ты мне или нет, но я рискую своей жизнью и жизнями своих коллег, защищая тебя.

— Мне не нужна твоя защита, — дрожа, произносит Эвелина. — Мне ничего от тебя не нужно, кроме того, чтобы ты отпустил меня, и я больше никогда не видела твоего лица.

— Пожалуйста, — говорю я хриплым голосом, — позволь мне отвезти тебя в безопасное место. Потом ты сможешь делать все, что захочешь, но сначала мы должны выбраться из Мексики. Сегодня ночью. Прямо сейчас. Хорошо?

Ее тело обмякает. Она снова начинает тихо плакать, отвернувшись от меня, но я беру ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Милая.

Эва кусает губу.

— Мне так жаль, — говорю я.

Она зажмуривается и качает головой.

— Замолчи, — шепчет она, а когда снова открывает глаза, они полыхают яростью. — А теперь убери от меня свои руки.

В груди появляется давящее чувство. Сердце будто горит. Но я делаю так, как она просит, и отпускаю ее, осторожно отступая и следя за ее лицом.

Эва обхватывает себя руками и в замешательстве оглядывает комнату, словно не понимает, где находится.

У нее шок. Позаботься о ней.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче: — У тебя есть сумка?

Она смотрит в сторону спальни.

— Сумка. В… в шкафу в спальне.

Я с облегчением вздыхаю. Слава богу, Эва разрешила мне помочь.

— Я достану ее и положу туда кое-какую одежду и твою зубную щетку. Что-нибудь еще?

Она облизывает губы. Ее все еще трясет, она бледная, но, кажется, немного успокоилась.

— У меня… У меня есть немного наличных в банке из-под кофе под раковиной в ванной.

— Я возьму. Пожалуйста, иди сядь на диван.

Эва судорожно вдыхает, затем напряженно подходит к дивану и садится, тупо уставившись в пол.

Я подбираю пистолет, засовываю его за пояс и направляюсь в спальню, не спуская с нее глаз. Я быстро нахожу в шкафу черную спортивную сумку, хватаю ее, затем снимаю с вешалок несколько пар джинсов и платьев и бросаю их внутрь. Подойдя к ее маленькому деревянному комоду, я рывком открываю ящики, вытаскиваю футболки и трусики и тоже бросаю их в сумку. Эва все еще неподвижно сидит на диване, поэтому я широким шагом захожу в ванную и наклоняюсь, чтобы открыть дверцы шкафчика под раковиной.

Я вижу чистящие средства и несколько рулонов туалетной бумаги, но не вижу банку из-под кофе.

— Ты переставила банку из-под кофе в другое место? — кричу я. — Ее нет под раковиной.

Тишина.

Я резко выпрямлюсь и бегу в гостиную.

Там пусто, а входная дверь распахнута.

— Блядь.

Я хватаю спортивную сумку, выбегаю за дверь, спускаюсь по лестнице и перебегаю через дорогу. Эва не так уж далеко впереди, бежит к темному пляжу, ее длинные волосы развеваются за спиной, как флаг. Я бросаю сумку в багажник джипа и бегу за ней, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы догнать ее до того, как она скроется в зарослях между пляжем и главной дорогой.

Я хватаю ее сзади. Она кричит и теряет равновесие на песке. Мы оба падаем, сцепившись руками и ногами. Эва сопротивляется, как дикая кошка, но мне удается прижать ее запястья к песку и оседлать так, чтобы она не могла пошевелиться.

Она тяжело дышит и смотрит на меня. В лунном свете она прекрасна, даже несмотря на то, что ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Если ты не позволишь мне помочь тебе, — кричу я, — Димитрий придет за тобой! Ты этого хочешь?

— Если он придет за мной, то убьет меня, — кричит Эва в ответ. — И это будет твоя вина, ты, шпион!

Она пытается сбросить меня, но я слишком силен и тяжел. Все еще извиваясь, она издает крик отчаяния. Очевидно, она не собирается сдаваться в ближайшее время или облегчать мне задачу.

— Ладно, — рявкаю я. — Сделаем по-плохому.

Одним быстрым движением я поднимаюсь, рывком ставлю ее на ноги, хватаю ее за запястья и перекидываю через плечо.

Эва брыкается и ругается, все еще пытаясь вырваться, но я ее не отпускаю. Прежде чем она успевает нащупать пистолет у меня за поясом и выстрелить мне в спину, я выхватываю его и засовываю за пояс впереди себя. Затем крепко прижимаю к себе эту русскую красотку, которая отчаянно вырывается, и иду с ней к машине.

Я рад, что ближайший дом находится в полукилометре по пляжу, потому что она орет как резаная. К тому же Эва так сильно колотит меня по спине, что, я уверен, у меня останутся синяки.

Я перехожу на легкий бег. Она издает вскрик удивления и хватается за мой ремень, чтобы удержать равновесие, в то время как я мрачно улыбаюсь.

Добравшись до джипа, я ставлю ее на ноги рядом с пассажирской дверью, затем держу, пока тянусь в бардачок.

Затем я достаю и защелкиваю наручники на ее запястьях.

На мгновение Эвелина в ужасе пялится на металл, сковывающий ее запястья, а затем недоверчиво переводит взгляд на меня.

— Веди себя хорошо, — предупреждаю я, — иначе мне придется использовать еще и кляп.

В ее глазах вспыхивает возмущение.

— Только попробуй, и твои яйца за это поплатятся.

Съеживающееся ощущение в паху заставляет меня ей поверить.

Я осторожно подталкиваю Эву на пассажирское сиденье, держа голову подальше от ее щелкающих зубов, пока пристегиваю ее ремнем безопасности. Затем я оббегаю машину, сажусь за руль, блокирую двери и завожу двигатель.

Я смотрю на нее. Она не хочет встречаться со мной взглядом, поэтому я говорю, глядя на ее профиль: — Мы полетим на Кубу, оттуда пересядем на самолет до Нью-Йорка. Как только мы доберемся до штаб-квартиры «Метрикс», нас допросят. Можешь задавать любые вопросы. От тебя не утаят ничего, что касается всей операции. После этого… ты сможешь решить, что хочешь делать дальше.

Эва медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Воздух между нами потрескивает. Спустя мгновение она сжимает челюсти и снова отворачивается.

Я газую, и мы срываемся с места, сжигая резину. Она неподвижно сидит рядом, глядя в окно и сжав руки в кулаки. Мне кажется, Эва едва сдерживается, чтобы не выцарапать мне глаза.

И то, что она даже не пытается это сделать, дает мне крошечную надежды.

Зона посадки, где нас заберет «птичка», находится на другом конце города. Мы едем в тишине. Я не могу не задаваться вопросом, о чем она думает. Что чувствует. Простит ли она меня когда-нибудь за это.

Я отвлекаюсь на эти мысли, останавливаясь на красный свет. Рядом с нами тормозит машина, и я бросаю на нее взгляд.

А затем резко оборачиваюсь снова.

В старом черном «Кадиллаке» с опущенными стеклами сидят четверо мужчин латиноамериканской внешности. Все они одеты в одинаковые белые футболки без рукавов, а их руки и шеи покрыты многочисленными бандитскими татуировками. Они разговаривают и смеются, не обращая на нас внимания.

Пока парень на пассажирском сиденье не бросает на меня взгляд. А потом тоже резко не оборачивается второй раз.

Его улыбка — уродливая, гнилая улыбка — меркнет. На его лице появляется выражение смертельной угрозы.

Диего-наркоторговец рычит, достает пистолет и направляет его мне в голову.

А я-то думал, что хуже уже быть не может.

Я жму на педаль газа. Джип срывается с места, и в этот момент раздается первый выстрел. Гудят клаксоны. Мы едва не врезаемся в поток машин, проносясь через перекресток на визжащих шинах. За нами раздается шквал выстрелов, и я кричу Эве, чтобы она пригнулась.

Схватившись за дверную ручку, она низко пригибается к сиденью, пока я резко сворачиваю за угол.

— Надеюсь, он стреляет лучше меня, — бормочет она.

Ха-ха.

Мы мчимся по бульвару, а «Кадиллак» преследует нас по пятам. Я виляю по дороге, пытаясь увернуться от пуль, свистящих со всех сторон. В бампер стреляют, затем взрывается зеркало со стороны пассажира.

Я мельком замечаю лицо Эвы и кричу: — Чему, черт возьми, ты улыбаешься, женщина?

— Карма обычно не срабатывает так быстро.

— Поверить не могу, что тебе это действительно нравится! — Я резко беру в сторону, едва не сбив старика на велосипеде, пересекающего дорогу. — Эти ублюдки хотят нас убить!

— Нет, они хотят убить тебя. Я уверена, что это общая черта всех твоих знакомых.

Впереди нас движение останавливается на очередном красном свете светофора, поэтому я заезжаю на тротуар, едва притормаживаю на перекрестке, а когда вижу, что путь свободен, срываюсь с места и выезжаю на проезжую часть. Подвеска джипа и в лучших условиях кажется жестковатой, но прыжок с бордюра прямо в выбоину превращает поездку в дикий аттракцион. Голова Эвы резко дергается вперед, затем назад, и нас обоих впечатывает в сиденья.

Затем заднее стекло со взрывом разлетается на миллион осколков, словно бомба.

Я пригибаюсь от града летящего стекла.

— Сукин сын!

— Надеюсь, ты купил хорошую страховку на эту прокатную развалюху.

— Как ты можешь быть такой спокойной? — кричу я.

Эва смотрит на меня так, будто я веду себя как неженка.

— А как ты не можешь, мистер бывший коп-спецназовец? Или это все тоже было ложью?

Когда я в отчаянии рычу, она говорит: — Если бы ты дал мне пистолет, я могла бы отстреливаться.

— На тебе наручники! И ты бы все равно сначала выстрелила в меня! Я не отдам тебе этот чертов пистолет!

— Как знаешь. Осторожно, собака!

Я резко жму на тормоз, выворачиваю руль вправо, а потом снова жму на газ, едва не переехав пса. Сзади за нами несется «Кадиллак» — большая черная акула, сверкающая решеткой радиатора в зеркале заднего вида, словно металлическими зубами.

Я ни за что не смогу от них оторваться. Джип не сравнится с «Кадиллаком» по мощности. Так что у меня два варианта: остановиться и вступить в перестрелку или придумать, как сбросить их с хвоста.

Я резко сворачиваю налево у знака «Стоп», въезжая в жилой квартал. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, а «Кадиллак» с заносом вылетает из-за угла позади нас. Я делаю еще три поворота, едва не задев полдесятка припаркованных машин в процессе, а затем нахожу то, что искал.

Открытая дверь гаража.

С визгом тормозов мы останавливаемся внутри гаража. Я глушу двигатель, выпрыгиваю из джипа и опускаю дверь гаража как раз в тот момент, когда фары «Кадиллака» освещают улицу. Затем стою в темноте, слушая, как машина с ревом проносится мимо.

Когда звук визжащих шин слышен в следующем квартале, я поднимаю дверь и запрыгиваю обратно в машину. Мы выезжаем из гаража задним ходом и направляемся вверх по улице тем же путем, каким приехали, используя только противотуманные фары.

Когда мы выбираемся из района и возвращаемся на главную дорогу, Эва говорит: — Не могу поверить, что это сработало.

— Постарайся не показывать, что ты так разочарована.

Оставшуюся часть пути она молчит. Когда мы съезжаем с дороги и направляемся по каменистой грунтовой тропе к океану, Эвелина бросает на меня взгляд, но по-прежнему не говорит ни слова. Мы останавливаемся под королевскими пальмами, и я глушу двигатель, затем забираю ее сумку с заднего сиденья, открываю ее дверь, беру за руку и помогаю выйти.

Она оглядывает пустынную местность, освещенную лишь светом луны. Мы стоим на возвышении примерно в шести метрах над пляжем, отделенном от воды невысоким утесом. Внизу бушуют волны. Над нами — только звездное небо.

Вдалеке ночную тишину нарушает механическое жужжание лопастей вертолета.

Эва оборачивается, чтобы посмотреть на приближающуюся «птичку», летящую низко над океаном со стороны материка. Она бесстрастно произносит: — Если в этом вертолете Димитрий, я предпочла бы, чтобы ты меня застрелил.

— Его там нет.

Она поворачивается и пристально изучает мое лицо.

— У тебя вообще была жена?

— Да.

Вертолет подлетает ближе. Я не могу смотреть никуда, кроме ее глаз. Все слова, которые я хочу сказать, застревают в горле. Мои руки ноют от желания обнять ее, но я держу их по швам.

Эва отворачивается и смотрит, как вертолет начинает снижаться. Как только его полозья касаются земли, она кричит сквозь шум: — Надеюсь, тебе больно.

Она указывает подбородком в сторону моей левой руки, затем идет к «птичке», склонив голову навстречу ветру.

Я опускаю взгляд и вижу, как по руке струится кровь из раны в плече, которая видна сквозь разорванную ткань футболки.