ЭВА

Наз обнимает меня, пока я не перестаю дрожать, затем нежно проводит рукой по моей спине и вздыхает.

Это тяжелый, печальный вздох. Я вгоняю беднягу в депрессию.

Я сажусь и выдавливаю из себя улыбку. Заглянув в его темные глаза, я с тревогой замечаю, что они полны боли.

— Прости. Сегодня из-за меня постоянно возникают неловкие ситуации. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я пытаюсь вернуться на свое место, но Наз крепче обнимает меня.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он срывающимся голосом. — От этого только хуже.

Я не понимаю, что он имеет в виду, знаю лишь, что расстроила его.

— Хорошо, — шепчу я и целую его в щеку.

Он снова прижимает меня к себе, как ребенка, баюкая, окутывает своим телом и силой. Но в его мышцах чувствуется напряжение, которого раньше не было. В его голосе появляются новые нотки, когда он спрашивает, не хочу ли я еще пива.

Я откидываю голову ему на плечо и смотрю на него снизу вверх.

— Нет. Я хочу еще один поцелуй.

— Ты получишь столько поцелуев, сколько захочешь, милая, — бормочет Назир и прижимается губами к моим губам.

В его голосе слышится твердость. Между нами возникло какое-то странное напряжение, и все из-за того, что я заговорила о своем прошлом. Призрак Димитрия все еще преследует меня, даже здесь, за тысячи километров от моей прежней жизни.

Я хочу, чтобы эта странность исчезла. Хочу вернуть прежнего Наза — того, который безжалостно меня дразнит и смотрит на меня как на чудо. Того, кто заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живой.

Я наклоняюсь к его уху и говорю: — Если мы вернемся в мою квартиру, и я пообещаю не снимать одежду, мы сможем…

— Нет.

Его ответ звучит грубо и недвусмысленно, и это заставляет кровь прилить к моим щекам.

Он видит мое смущение. Выражение его лица становится мученическим, словно я ударила его ножом в сердце.

— Не потому, что я не хочу. Боже, пожалуйста, не думай так. Потому что я не могу. Не могу, Эва. Я не могу так поступить с тобой.

Конечно нет. Назир человек чести. Он дал обет. И в какой-то момент он уедет, чтобы вернуться к своей прежней жизни, где бы она ни была.

Как глупо с моей стороны. Как эгоистично. Я делаю то, чего поклялась не делать, — встаю между ним и его убеждениями. И его будущим, в котором нет места мне.

Я открываю рот, чтобы снова извиниться, но закрываю его прежде, чем слова срываются с губ. Наз уже просил меня не делать этого, и я не хочу усугублять ситуацию. Поэтому просто молча киваю, сглатывая ком в горле, и смотрю на его грудь, пока мои глаза наполняются слезами.

— Милая, — говорит он, обхватив мое лицо ладонями. — Не плачь. Эва, пожалуйста. Посмотри на меня.

Когда я поднимаю на него взгляд, он стонет.

— Черт. Это полный пиздец.

— Пожалуйста, перестань при мне ругаться, — шепчу я, снова начиная дрожать.

— Прости. Мне очень жаль. — Наз прижимает меня к себе и тяжело выдыхает. Я с ужасом понимаю, что он тоже дрожит. Его шея под моей щекой горячая, как при лихорадке.

Это моя вина. Он расстроен, потому что я навязываюсь, бросаюсь ему на шею, я и все мои жадные пороки. Я должна все исправить.

Я высвобождаюсь из его объятий, встаю и медленно опускаюсь на стул напротив него. Делаю глубокий, успокаивающий вдох, кладу руки на стол. Затем встречаюсь с его полным боли взглядом.

— Я не буду больше извиняться, но дам тебе одно обещание. — Когда я делаю паузу, Назир словно собирается с духом, будто не уверен, хочет ли он, чтобы я продолжала. Сделав еще один глубокий вдох, я произношу: — Я больше не поставлю тебя в такое положение.

Стиснув челюсти, он закрывает глаза.

Мне кажется, он не понимает, о чем я говорю.

— Не буду заставлять тебя целоваться со мной. Не буду ставить тебя в неловкое положение. Обещаю, что впредь буду уважать тебя и твои клятвы.

Наз так крепко сжимает края стола, что, кажется, тот вот-вот треснет. Затем Назир вскакивает и начинает расхаживать взад-вперед, тяжело дыша и отряхивая руки, словно от ползучих муравьев.

Пожилая мексиканка, сидящая у дымящегося гриля, смотрит на него, прищурившись, а затем бросает на меня задумчивый взгляд.

Я встаю, собираю мусор после нашего обеда и выбрасываю его в большой металлический бак неподалеку. Я не знаю, что еще сделать, поэтому сажусь в джип и жду, пока Наз соберется с мыслями.

Через несколько минут он тоже садится в машину. Молча заводит двигатель и отъезжает от обочины. Мы не разговариваем до тех пор, пока не въезжаем на парковку проката автомобилей и он не глушит мотор. Затем, не поворачиваясь ко мне, Наз тихо произносит: — Я хочу, чтобы ты знала — я ненавижу себя за это.

Меня поразили не только эти слова, но и тон, с которым они были произнесены.

— Что?

— Когда потом ты будешь вспоминать обо мне, пожалуйста, поверь, что я… я никогда не хотел… — Он тяжело вздыхает, глядя через лобовое стекло.

— Эй. — Назир поворачивается ко мне. Я ошеломлена глубиной эмоций в его глазах. Я касаюсь его щеки ладонью. — Хватит об этом, Дадли. Я знаю, что у тебя на сердце.

— Знаешь? — Он смотрит на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Между нами происходит что-то грандиозное. Я это чувствую, но не хочу слишком углубляться в это — не сейчас, когда оно так близко. Боюсь, меня ослепит. Лучше изучить это с безопасного расстояния потом, когда он будет уже далеко.

Хотя мне кажется, что мое сердце вот-вот разорвется, я отвечаю легким тоном: — Да. Знаю. А теперь поехали, ворчун, давай вернемся на остров, чтобы ты мог вздремнуть. После сна все всегда кажется лучше.

Назир выдыхает и наклоняет голову, положив ее мне на руку. Затем на мгновение закрывает глаза. Когда он снова их открывает, в них возвращается привычный блеск.

— Просто проводить с тобой время так скучно, — говорит он. — Ты станешь самым неинтересным цирковым номером в истории, Тельма. Зрители уснут.

— По крайней мере, они хорошо отдохнут перед тем, как пойти посмотреть на то, как ты гремишь прутьями в своей новой блестящей клетке, Зверь.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ладно, — продолжает Наз, кивая. — Значит, мне надо вздремнуть. Заодно мне, наверное, стоит поменять подгузник.

Я морщу нос.

— Фу. Ужасная картинка.

— Предпочитаешь, чтобы у меня было раздражение?

— Выходи из машины, извращенец.

— По пути нам, пожалуй, стоит заехать за детской присыпкой и салфетками для попы. А то мои как раз закончились.

Закатив глаза в ответ на его ухмылку, я выхожу из машины. Назир тоже выходит и берет меня за руку, когда мы идем в офис проката. Он не отпускает мою руку, и всю дорогу на пароме до острова держится за нее, как за спасательный круг, словно сам тонет в море.

По дороге к моей квартире Наз снова замолкает. Я чувствую, как его настроение сгущается, как грозовые тучи, но ничего не могу с этим поделать. К тому времени, как мы подъезжаем к дому, он выглядит мрачным.

— Спасибо за чудесный день.

Назир даже не смотрит на меня.

— Угу.

Ауч.

— Эм. Поговорим позже, я полагаю?

— Угу.

О, ради всего святого.

Меня внезапно охватывает злость.

— Наз.

Он бросает на меня быстрый взгляд, полный настороженности.

— Если тебе есть что мне сказать — говори. Потому что мне совершенно не нравится эта твоя угрюмая молчаливость.

Он почти улыбается. Его губы смягчаются, но в глазах по-прежнему настороженность. После минутного молчания он качает головой.

— Наверное, я просто раздраженный.

Я сверлю его взглядом, потому что знаю, что Назир лжет. Что-то его тяготит, но он не хочет делиться со мной. Хуже того, он позволяет этому испортить замечательный день.

Хуже всего то, что он ведет себя как придурок.

— Ладно, — бормочу я. — Удачи со сменой подгузников.

Я выхожу из машины и захлопываю за собой дверцу. Не оглядываясь, я поднимаюсь по лестнице к своей квартире и открываю дверь. Захожу внутрь, встаю посреди гостиной, запускаю руки в волосы и в отчаянии кричу в потолок.

Почувствовав себя немного лучше, я иду в душ и долго стою под холодной водой.

Когда я выхожу из душа и вытираю волосы полотенцем, что-то заставляет меня остановиться и прислушаться к звукам за дверью. Я несколько мгновений стою в ванной, уверенная, что слышала какой-то шум, но он больше не повторяется.

Однако мой пульс подскакивает не от отсутствия шума. А от того специфического ощущения, с которым я так хорошо знакома, потому что испытывала его круглосуточно на протяжении семи лет.

Я периодически чувствовала это и в руинах Тулума. Кто-то за мной наблюдает.

Мое дыхание учащается. Я срываю халат с крючка на двери ванной, быстро надеваю его и завязываю пояс. Беру револьвер, который оставила на раковине, и бесшумно выхожу из ванной в гостиную.

Занавески за диваном задернуты, но одно из окон приоткрыто. Морской бриз колышет прозрачную ткань, и она собирается в складки, которые плавно поднимаются и опускаются.

Я что, оставил окно открытым?

Я поворачиваюсь и смотрю на входную дверь. Мой пульс сходит с ума.

Я не могу вспомнить, заперла ли ее, когда вошла.

Как можно тише я пробираюсь в угол гостиной, прижимаюсь спиной к стене и поднимаю револьвер. Из-за стука моего сердца трудно что-либо услышать, но я заставляю себя стоять неподвижно и ждать.

Это всего лишь квартира с одной спальней. Если кто-то здесь есть, я скоро об этом узнаю.

Услышав скрип половиц на лестничной площадке за дверью, я едва не вскрикиваю. Вместо этого я прижимаюсь к стене, сердце колотится как бешеное, и смотрю в глазок.

От огромного облегчения у меня подкашиваются ноги.

Наз стоит неподвижно, опустив голову, и упирается руками в дверную раму.

Когда я открываю дверь, он поднимает голову и смотрит на меня. Вид у него несчастный.

— Я не смог уйти, — хрипло говорит он. — Я уже полчаса стою здесь, пытаюсь заставить себя уйти, но не могу этого сделать. — Назир замечает пистолет в моей руке, и его голос становится безнадежным: — Если ты хочешь использовать это на мне, ты окажешь нам обоим услугу.

Я хватаю его за футболку и втягиваю внутрь, захлопнув за ним дверь ногой. Затем обнимаю его за плечи и утыкаюсь лицом ему в шею.

Он обнимает меня и глубоко вдыхает аромат моих влажных волос. Его грудь вздрагивает. Он шепчет: — Жасмин, — а затем шумно выдыхает, словно отпуская что-то, что долго держал в себе.

Мы стоим так, не шевелясь и не произнося ни слова, пока наше бешено колотящееся сердце не успокаивается. Затем я отпускаю его, кладу пистолет на журнальный столик рядом с диваном и запираю входную дверь. Обернувшись, я с удивлением вижу, что Назир стоит всего в нескольких сантиметрах от меня. Он наклоняется, заключает меня в объятия и направляется в спальню.

Мое сердце взрывается.

— Я думала… мы не….

— Мы и не будем, — хрипло говорит он, направляясь к кровати. — Но это не значит, что мы не можем полежать.

Полежать? Этот мужчина ожидает, что я буду лежать рядом с ним в постели, не имея ничего под этим халатом, и самопроизвольно не воспламенюсь?

Наз чувствует, как я смотрю на него в полном замешательстве.

— Ты сама сказала, что мне нужно вздремнуть, — объясняет он и осторожно укладывает меня на кровать. Затем скидывает ботинки, забирается на матрас, переворачивает меня на бок, подкладывает руку под мою голову, поджимает колени, прижимая меня к себе, и снова облегченно выдыхает, гладя меня по волосам.

После минутного шока мне удается выдавить: — Что мы делаем?

— Крутые парни любят обниматься перед сном, милая. — Наз оставляет нежный поцелуй на моем затылке.

— О. Я не знала.

— Ты не против?

Я прижимаюсь щекой к его руке, прячу босые ступни между его ног и закрываю глаза.

— Не против. — Он снова целует меня в затылок, и я вздрагиваю. — Но если ты продолжишь это делать, все усложнится.

— Все?

Я слышу подавленный смешок в его голосе, вот же ублюдок. Он прекрасно знает, как на меня действует.

— Пожалуйста, не дразни меня, — тихо говорю я. — Я никогда…

Назир замирает позади меня.

— Ты никогда…?

Я делаю короткий вдох для храбрости.

— Я никогда не хотела мужчину так, как хочу тебя. Я была только с… — Мне приходится прочистить горло, прежде чем я могу продолжить. Мои щеки пылают. — Мой бывший был единственным человеком, с которым я была… ну, ты понимаешь… и это было не очень.

Дыхание Наза меняется, когда он осмысливает мои слова. Затем крепче обнимает меня.

— Ты была девственницей, когда встретила его?

Я киваю, пытаясь отогнать кошмарные воспоминания.

— Я жила дома с мамой до двадцати лет и была очень наивной. Ходила в православную школу для девочек. Вокруг не было никаких парней, пока я не поступила в университет, да и тогда они меня не интересовали. Я была слишком сосредоточена на танцах.

— Ты танцовщица?

— Я занималась балетом.

После мгновения задумчивого молчания Назир бормочет: — Да, по тебе видно.

— Меня приняли в балетную труппу Мариинского театра в Санкт-Петербурге, одну из ведущих в мире. Это была невероятная честь. Все, чего я когда-либо хотела — это стать примой. С того самого момента, как начала танцевать в четыре года.

Я не могу говорить из-за комка в горле.

Наз мягко сжимает мое плечо.

— Что случилось?

Я вдыхаю, а затем делаю долгий, судорожный выдох, страшась того, что собираюсь произнести.

— Случился Димитрий. Я танцевала в постановке «Жар-птица». У меня была второстепенная роль одной из тринадцати принцесс, но Димитрий был в зале на премьере и решил… — Мой голос дрожит. — Он решил, что ему нужна балерина в его конюшне.

После долгой паузы Наз заговаривает. Его голос ровный, но опасно низкий.

— Конюшне.

— Таким мужчинам, как он, требуется множество игрушек для развлечений, — шепчу я. — Я была его любимицей, но никогда не была единственной. Правда, меня он держал дольше всех. Обычно его интерес угасал через год или два. Я никогда не знала, что случалось с теми другими девушками. В один прекрасный день они просто… исчезали.

Мы лежим в тишине какое-то время, пока дрожь почти полностью не покидает мое тело. Я чувствую ярость Наза, чувствую, как он сознательно контролирует свое дыхание и старается не сжимать мою руку слишком сильно, и все это заставляет меня любить его еще сильнее.

Наконец он говорит: — Я живу в Нью-Йорке. На Манхэттене. Ты когда-нибудь там была?

— Нет.

— А хотела бы побывать?

Мое сердце начинает бешено биться.

— Да.

Он сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Его щека, прижатая к моей шее, горячая и колючая.

— Хорошо, — хрипло говорит Наз. — А теперь повернись, милая. Я хочу видеть твои глаза.

Я поворачиваюсь в его объятиях. И как только замираю, он крепко прижимает меня к себе. Отводит волосы с моего лица и кладет большую руку мне на голову. С нежностью во взгляде он говорит: — С этого момента тебе не нужно ничего бояться. Что бы ни случилось, я всегда позабочусь о твоей безопасности. Всегда. Во всех смыслах.

У меня перехватывает дыхание. Горло сдавливает спазм, а глаза наполняются слезами, но мне удается выговорить: — Ты не можешь этого обещать.

— Но я обещаю. Не отводи взгляд. Посмотри на меня, Эва.

Я снова смотрю на него, прикусив изнутри щеку и стараясь не расплакаться.

— Я мало что могу тебе предложить. Я никогда не буду богат. Я живу в дерьмовой квартире. У меня нет ни пенсии, ни инвестиций в недвижимость, ни даже, блядь, сберегательного счета. Но я могу дать тебе свою защиту. Это единственная по-настоящему ценная вещь, которую я могу предложить. Отныне я буду защищать тебя. От любой угрозы. Если потребуется — ценой своей жизни. Ты понимаешь?

Его глаза полны нежности, но в голосе звучит сталь, и я без капли сомнения знаю: Назир имеет в виду именно то, что говорит.

Точно так же, как я знаю, что он что-то от меня скрывает.

Я прячу лицо у него на груди, чтобы он не видел, как из уголков моих глаз текут слезы.

— Если честно, нет. Я не совсем понимаю.

Он вздыхает, сжимая меня в объятиях.

— Не имеет значения. Потом поймешь.

Мы лежим вместе и просто дышим, пока солнце начинает клониться к горизонту, а тени удлиняются и ложатся косой полосой на стену спальни. Тело Наза прижимается к моему теплой, приятной тяжестью.

Даже спустя долгое время, когда его мышцы начинают расслабляться и я чувствую, что он засыпает, его руки, обвивающие меня, не разжимаются.

— Ты был неправ, — шепчу я. — Тебе есть что предложить — нечто бесценное. И это не твоя защита.

Он шевелится, зарываясь носом в мои волосы.

— И что же это?

— Ты сам.

Назир издает тихий, невнятный стон, полный боли. Или, может быть, счастья. Я не могу понять, что это. А потом мне становится все равно, потому что его губы находят мои, и он целует меня с такой страстью, что мне кажется, мы можем поджечь кровать. Жар, который всегда тлел между нами, вспыхивает, угрожая поглотить нас обоих.

Наз наваливается на меня сверху. Мои бедра раздвигаются, обхватывая его таз. Его руки путаются в моих волосах. Его рот — горячий и жадный — накрывает мой, и уже через несколько мгновений нас обоих охватывает неистовство.

Затем звонит его сотовый телефон, и он замирает.

Звонок из его заднего кармана раздается снова. Тяжело дыша, мы смотрим друг на друга, пока Наз медленно моргает. А затем он словно осознает, что именно делает. В его глазах отражается ужас.

Когда Назир отстраняется от меня, это ощущается как сокрушительный удар. В одно мгновение его тепло и тяжесть исчезают, и я остаюсь одна на покрывале, а он поворачивается ко мне спиной и бормочет ругательства.

Затем широким шагом идет на кухню, отвечая на звонок коротким: — Да. — Он слушает мгновение, а затем тихо говорит: — Я не дома. Перезвоню тебе от себя через десять минут.

Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку и подавляю крик.