НАЗ

«Димитрий нанял меня следить за тобой».

Я почти сказал ей это. Слова вертелись на кончике языка. Но потом Эва дала мне шанс отступить, назвав хорошим человеком, и я еще никогда не был так близок к тому, чтобы возненавидеть себя.

То, что я делаю, — непростительно. Когда настанет день и она наконец узнает, почему я на этом острове — а я не сомневаюсь, что этот день настанет, — Эва меня возненавидит. Вся ее нежность по отношению ко мне умрет от боли предательства и переродится в отвращение, и я ничего не смогу с этим поделать.

Хуже всего то, что это будет абсолютно заслуженно.

Я зарабатываю ее будущую ненависть, минуту за минутой.

Поездка на пароме в Тулум проходит быстро и без происшествий. Мы сходим на берег в туристическом прибрежном городке Плайя-дель-Кармен, где я арендую машину.

У стойки проката Эва спрашивает: — Почему мы просто не поехали на автобусе от паромного терминала?

— Супермен не ездит на общественном транспорте, — отвечаю я, заслужив в ответ улыбку.

Настоящая причина гораздо практичнее: в автобусе я не смогу сбросить хвост.

С тех пор как Табби подкинула мне мысль о том, что у Димитрия могут быть другие люди на этом задании, я стал одержим этой идеей. Проверка моей квартиры на жучки ничего не дала, но это не показатель. Во время моего еженедельного контрольного звонка Димитрию сегодня утром я подготовил легенду, чтобы выиграть немного времени, если он предъявит мне претензии по поводу контактов с Эвой. Но он вел себя так же, как и во всех остальных разговорах. Контролирующие вопросы. Странная напряженность. Пустой взгляд.

За свою жизнь я имел дело со многими плохими парнями, но от этого человека у меня, черт возьми, мурашки по коже.

— Эй, — мягко говорит Эва, щелкая пальцами у меня перед лицом. — Где ты витаешь?

— Извини. Я задумался.

Собравшись с мыслями, я оборачиваюсь и смотрю на нее. Мы стоим на утесе, с которого открывается вид на сверкающую голубую полосу моря. Позади нас возвышаются полуразрушенные каменные руины крепости майя. Солнце играет в ее волосах, она улыбается, и мне приходится бороться с внезапным порывом схватить ее в объятия и целовать до тех пор, пока она не ослабеет и не задохнется.

Пока Эва не станет моей.

— Почему ты так на меня смотришь?

Я отвечаю, не задумываясь, хриплым от желания голосом: — Потому что ты красивая, и я хочу тебя поцеловать.

Ее глаза расширяются, губы складываются в маленькую букву «о». Она сглатывает, а затем тихо произносит: — Так чего же ты ждешь, Дадли?

Вокруг нас люди. Туристы бродят по травянистым холмам, делают селфи на фоне руин и восхищаются огромными игуанами, греющимися на камнях.

Учитывая обстоятельства, мой первый поцелуй может стать и последним. Я хочу действовать медленно. Я хочу насладиться ею. Хочу запомнить каждую деталь.

Чего я точно не хочу, так это зрителей.

Я беру Эву за руку и оттягиваю от края обрыва. Быстрым шагом я направляюсь к одним из небольших руин вдалеке, где не так многолюдно. Она сжимает мою руку, и я понимаю, что она чувствует мое нетерпение. Мы ускоряемся и вскоре уже бежим по короткой траве.

Перед нами вырастает квадратная постройка — одно из многочисленных хозяйственных зданий, которые древние майя использовали в этом прибрежном крепостном комплексе. Мы вбегаем в высокую дверь и оказываемся в сыром полумраке. В здании высокий, сохранившийся до наших дней потолок и грубый каменный пол. Здесь пусто, если не считать ползучих зеленых лиан и нескольких попугаев, которые взлетают при нашем внезапном появлении и с криками разлетаются во все стороны.

Эва замедляет шаг, останавливается позади меня и отпускает мою руку.

Я поворачиваюсь к ней. Она стоит в дверном проеме, яркий свет позади нее, лицо в тени, а волосы обрамляют голову, словно золотой венец. В груди у меня сжимается.

Я делаю шаг к ней. Она отступает на шаг назад. Не знаю, что Эва видит на моем лице, но ее глаза широко раскрыты, а на шее пульсирует вена.

Когда я делаю еще один шаг и она снова отступает, я останавливаюсь.

— Ты меня боишься?

Она нервно смеется.

— Нет.

— Тогда почему ты отходишь?

— Я надеялась, что уже упрусь в стену. Мне нужно, чтобы она меня поддержала. Я так взволнована, что, кажется, сейчас упаду в обморок.

В груди все сжимается еще сильнее.

— Стой на месте, — говорю я, не отрывая от нее взгляда. Этот зрительный контакт ощущается как прикосновение, как электрический разряд, проскакивающий между нами. На улице, наверное, градусов тридцать, но у меня по рукам бегут мурашки. Я делаю еще шаг по направлению к ней, она разводит руки в стороны и вздыхает.

С тихим изумлением Эва произносит: — Я чувствую, как бьется мое сердце, на кончиках пальцев.

— Знаю. Я тоже.

Я делаю еще один шаг. Нас разделяет расстояние вытянутой руки. Я вижу тот момент, когда она начинает дрожать.

— Наверное, так ощущается инсульт, — шепчет она, когда я протягиваю руку и касаюсь ее лица.

— Вряд ли он настолько приятный. — Я зарываюсь рукой в ее волосы, и она закусывает губу.

Когда я подхожу еще ближе, Эва поднимает руки и кладет их мне на грудь. Я знаю, она чувствует, как бешено колотится мое сердце. Ее дыхание такое же прерывистое, как мое.

— О боже, — слабо произносит она. — Очень надеюсь, что этот поцелуй, который ты сейчас мне подаришь, будет таким же потрясающим, как и прелюдия к нему. Кажется, мои трусики только что вспыхнули.

— Не лучшая идея сейчас говорить мне о твоих трусиках, милая, — бормочу я, касаясь губами ее челюсти. — Я и так еле сдерживаюсь.

Я прижимаюсь носом к мягкой, нежной коже под ее ухом и вдыхаю аромат ее кожи. Эва вздрагивает. Я обхватываю ее голову руками, а она впивается пальцами в мою грудь. Я прижимаюсь губами к пульсирующей жилке на ее шее, и она стонет, низко и нежно, выгибаясь мне навстречу.

От этого тихого стона все мое тело вспыхивает.

Одной рукой обхватив ее затылок, а другой — челюсть, я запрокидываю ее голову назад и прижимаюсь своими губами к ее.

Ее губы приоткрываются. Наши языки соприкасаются, и это похоже на электрический разряд. Эва издает тихий, женственный стон, от которого я чувствую себя диким зверем.

Мы стоим в полумраке и целуемся, страстно и медленно, пока желание прижать ее к стене, задрать ей юбку и войти в нее не начинает вибрировать в моих венах. Она обхватывает меня руками за плечи, и ее грудь прижимается к моей. Я чувствую ее соски, два твердых бугорка на нежной коже, и стону ей в губы.

Мой член такой твердый, что аж пульсирует.

— Я хочу, чтобы ты целовал меня везде, — шепчет Эва, отрываясь от моих губ, но оставаясь в моих объятиях. Она тяжело дышит. Ее взгляд затуманен. — Я хочу, чтобы ты снял с меня одежду и поцеловал везде вот так. Пообещай мне.

Я издаю звук, который одновременно похож на смех и стон.

— Значит, это было похоже на прелюдию к поцелую, да?

Медленно моргая, она облизывает губы.

— Ты чистишь зубы наркотическими веществами? У меня такое чувство, будто я под кайфом.

Я точно знаю, какой она была бы в постели. Гибкой и чувственной, отзывчивой и открытой, полностью отдающейся наслаждению и мне. В ней не было бы ни застенчивости, ни смущения, ни стыда. Она была создана для того, чтобы любить и быть любимой без оглядки мужчиной, который достоин ее и который, в свою очередь, будет чувствовать себя королем.

Я так сильно этого хочу, что у меня болит в груди.

И я знаю, что никогда не получу желаемого, потому что королева никогда не выберет лжеца своим королем.

— Эва.

Ее имя срывается с моих губ хриплым шепотом. Ее тело напрягается.

— Ох. Прости… я не хотела, чтобы вышло неловко.

Когда я хмурюсь, не понимая, что она имеет в виду, она поясняет: — Я говорю о твоем целибате.

Ах да. Это.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу. Я ничего не могу сказать, не раскрыв свою ложь, и я — эгоистичный ублюдок — хочу побыть с ней вот так еще немного.

Прежде чем правда всплывет наружу и все изменится навсегда.

Эва прижимается головой к моему подбородку, опускает руки с моих плеч, обнимает меня за талию и вздыхает.

— Все в порядке, — говорит она, придвигаясь ближе. — Это почти так же хорошо, как еще один поцелуй. — Она делает короткую паузу. — Ну, на самом деле нет, но все равно довольно неплохо.

Я прижимаюсь губами к ее волосам и крепко сжимаю ее в объятиях. Она идеально подходит моему телу, словно создана для меня. Везде, где я твердый, она мягкая. Я хочу позволить своим рукам блуждать по ней, изучать изгибы и впадины ее фигуры. Я хочу уложить ее на чистые простыни и узнать все ее секреты, все ее потаенные уголки. Я хочу запечатлеть каждый сантиметр ее красоты.

— Твое сердце бьется так быстро, — шепчет Эва, прижавшись ухом к моей груди.

— Может, это не у меня зубная паста с наркотическими веществами.

Она поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх. Ее губы изогнуты в улыбке, а глаза сияют. На мгновение я теряю способность дышать.

— Значит, тебе тоже было хорошо? — произносит Эва.

Я пропускаю ее длинные волосы сквозь пальцы, запоминая их шелковистость. То, как они струятся по моим рукам, словно вода.

— Теперь ты просто напрашиваешься на комплименты.

— Да. Скажи мне.

Я усмехаюсь, настолько очарованный ею, что чувствую себя словно под гипнозом. Она околдовала меня своей милой улыбкой и еще более милыми губами, и я пропал. Как и эта древняя каменная крепость, в которой мы стоим, что-то старое и твердое внутри меня начинает разрушаться.

Глядя ей в глаза, я бормочу: — Это было идеально, милая. Я буду вспоминать этот поцелуй каждый день до конца своей жизни. На смертном одре я буду думать о нем. И о тебе. О том, как ты смотришь на меня прямо сейчас. О том, какая ты красивая и как мне повезло, что у меня было это.

Между ее бровями появляется маленькая морщинка. Эва сглатывает и начинает чаще моргать. На долю секунды я пугаюсь, думая, что сказал что-то не то, пока она не выдыхает: — Как тебе удается всегда говорить именно то, что нужно?

Она приподнимается на цыпочки и целует меня.

Нежно. Без языка. Это простой жест, милый и чистый. Но, несмотря на это, он заставляет меня отступить на шаг, ошеломляя своей силой.

Снаружи доносятся смех и голоса, и мы отстраняемся друг от друга в тот момент, когда внутрь заходит группа американских туристов средних лет, которые восхищаются всему подряд.

— Боже, как здесь мрачно!

— Это лучше, чем жара на улице!

— Ты намазался солнцезащитным кремом, Хэл?

— В пятый раз отвечаю «да», Лоис.

— Ой, привет!

Одна из женщин наконец замечает нас. У нее непослушные вьющиеся светлые локоны под поникшей соломенной шляпой. На ней неоново-розовая футболка с изображением золотистого ретривера.

— Привет, — говорю я, беря Эву за руку и отступая в сторону.

Группа окидывает нас взглядом, пока мы идем к двери.

— Тут есть на что посмотреть? — спрашивает муж кудрявой блондинки, поглядывая на грудь Эвы. На нем белые спортивные носки, сандалии и поясная сумка.

С болью в сердце я отмечаю, что на нем еще и шорты-карго.

Эва указывает в дальний угол затененной комнаты.

— Резьба на задней стене потрясающая.

— О, резьба, — говорит кудрявая блондинка и уходит в ту сторону. Остальные послушно следуют за ней.

— Браво, — произношу я, когда мы выходим на яркий дневной свет. — Они, наверное, будут часами спорить о том, где там эта резьба.

— А после этого, скорее всего, пойдут по магазинам. — Эва смотрит на меня, поджав губы, и ее глаза сияют от смеха.

Я вздыхаю.

— Не произноси этого.

— Понятия не имею, о чем ты, — невинно заявляет она, беря меня под руку.

— Я вижу, что мой провал с выбором одежды будет для тебя постоянным источником веселья.

После паузы Эва тихо произносит: — Надеюсь что так.

Она говорит о будущем. О нашем будущем. О том, которого не существует.

Если бы она не сказала в машине о лжецах, я бы почти поверил, что она сможет меня простить, когда узнает, кто я на самом деле. Чем я занимался последние несколько месяцев. Но суровая реальность такова, что я предал ее доверие. Скорее всего, Эва не увидит особой разницы между мной и Димитрием.

Мне повезет, если она не вытащит свой револьвер и не пустит мне пулю в лоб.

— Что я могу сделать, чтобы вывести тебя из этого ступора?

Я смотрю на Эву и вижу, что она хмурится. Она права. Сегодня идеальный день, возможно, единственный, который у нас будет, а я его порчу.

Я ухмыляюсь и отбрасываю мрачные мысли.

— Ну, ты же знаешь, как мне нравится смотреть, когда ты ешь, Тельма. Почему бы нам не перекусить, и ты расскажешь мне все о своем новом номере в цирке. Я даже разорюсь на арахис. Слоны ведь любят арахис, да?

Она смеется, откидывая волосы.

— Ладно, Зверь, договорились. Пойдем поедим. Но лучше держи свои лапы подальше от моей тарелки. Стоит мне начать, и меня уже не остановить.

Мы возвращаемся к машине, держась за руки. Пару раз я замечаю, как Эва хмурится, оглядываясь по сторонам, но когда я сжимаю ее ладонь, она улыбается мне и качает головой.

На обратном пути к парому мы останавливаемся у придорожной закусочной, на которую указывает Эва. Мне не очень хочется есть курицу-гриль, приготовленную на обочине, но та оказывается очень вкусной. Мы сидим и едим за шатким деревянным столиком под выцветшим зеленым зонтом, болтаем и смеемся, пьем пиво в жару и отгоняем мух.

Наверное, это лучшая еда в моей жизни.

Внезапно Эва говорит: — Я думала ты ливанец. — Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему лицу. — Или марокканец.

— Довольно неплохо для детектива — любителя. Я впечатлен.

Она оживляется.

— Я угадала? Так кто?

— И то, и другое. Моя мать была ливанкой. Отец — марокканцем.

Эва хлопает в ладоши, довольная собой.

— У тебя экзотическое лицо. Эти скулы, как лезвия ножа. Я так и вижу твоих предков, скачущих на блестящих черных жеребцах по извилистым песчаным дюнам с ятаганами над головой, сверкающими на солнце.

Я усмехаюсь.

— Прямо как Лоуренс Аравийский.

— У тебя нет акцента, — замечает она, жуя куриное крылышко.

— Не хочу разрушать твою романтическую фантазию, но я родился в Вашингтоне, округ Колумбия.

Эва бросает взгляд на татуировки на моей левой руке.

— Но ты говоришь по-арабски.

— А еще по-армянски, по-турецки и по-французски. Моя мать была учительницей иностранных языков.

— Хм. Красивый, с чувством юмора и полиглот. Успокойте, мое сердце.

Я пожимаю плечами.

— Это пригодилось в армии.

Дядя Сэм обожает новобранцев, которые говорят на языке врага.

— А чем занимался твой отец? — произносит Эва.

Я едва не говорю «дестабилизировал правительства», но вовремя спохватываюсь.

— Он работал в ЦРУ. — Когда брови Эвы ползут вверх, я мягко добавляю: — У него была кабинетная работа.

Просто еще одна ложь в растущую кучу.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, переводя разговор в более безопасное русло. — Откуда ты?

— Из России. Небольшой городок в Ленинградской области под названием Кириши. — Не отрывая взгляда от тарелки, Эва кладет куриное крылышко и вытирает пальцы бумажной салфеткой.

Мне приходится притворяться, что я не знаю о ее национальности, но мне не терпится услышать подробности.

— Правда? У тебя тоже нет акцента.

Она делает большой глоток пива, а затем тихо говорит: — Это было запрещено.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мой бывший выбил его из меня. Его и все остальное, что он считал недостатком. Неповиновение. Дерзость. Любой намек на то, что он считал ленью или неряшливостью. Однажды он сломал мне руку за то, что я не застелила постель. Конечно, у него самого был акцент, и он не отличался чистоплотностью, но дело было не в этом. Ему нравилось смотреть, как я пляшу под его дудку. — Эва поднимает глаза и смотрит на меня не мигая. — Ему нравилось еще больше, когда он мог наказать меня за неудачу.

Я роняю куриную ножку, которую держал в руке, и смотрю на нее.

— Но это было в самом начале. — Ее голос звучит ровно, почти буднично, но лицо побледнело. — Я быстро адаптировалась и быстро училась. — Она на мгновение закрывает глаза, шумно выдыхая. — Жаль, что я не усвоила до встречи с ним, что за красивым лицом может скрываться монстр.

Я не знаю, что делать и что сказать. Я так зол, что хочу что-нибудь разбить, но это было бы бесполезно.

В последний раз я чувствовал такое бессилие, когда смотрел, как умирает моя жена.

Я беру Эву за руку и сжимаю ее. Когда она поднимает на меня глаза, я говорю: — Я, черт возьми, ненавижу то, что не могу исправить это для тебя, но клянусь Богом: если кто-то — кто угодно — когда-нибудь снова причинит тебе боль, или попытается причинить, или даже просто, блядь, подумает об этом, я его убью. И я выражаюсь не фигурально. Я буквально лишу его жизни, если понадобится, голыми руками. Ты меня понимаешь?

Ее глаза наполняются слезами. Спустя мгновение Эва говорит дрожащим голосом: — Я, должно быть, совсем ненормальная, потому что мне кажется, это самое романтичное из всего, что я когда-либо слышала.

Она тянется через стол и целует меня.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю и зарываюсь лицом в ее волосы, крепко обнимая, пока она обхватывает меня руками. Я держу ее, пока она делает долгие, судорожные вдохи, свернувшись в моих объятиях и спрятав лицо у меня на груди.

— Спасибо, Наз, — шепчет она, цепляясь за меня. — Спасибо, что заставляешь меня чувствовать себя в безопасности. Ты даже не представляешь, какой это подарок — снова получить возможность доверять.

Доверять.

Я официально ненавижу себя.