Кейд

25 декабря 2002

–– Кейд, ты должен поесть, –– всхлипывала мама, присев на край моей кровати.

Я знал, что она переживает за меня, но не мог облегчить ей душу. У меня не было на это сил. Во мне не осталось ни капли энергии, ни крошки прочности. Все силы уходили на то, чтобы просто дышать.

–– Пожалуйста, милый, –– прошептала мама, поглаживая меня по волосам. –– Спустись хоть ненадолго. Сегодня Рождество.

–– Оставь меня в покое, –– выдавил я. Каждое слово давалось с невыносимым трудом.

–– Кейд…

–– Уйди, –– прошипел я, зажмурив глаза.

Я дождался, пока мама выйдет из комнаты, прежде чем уткнуться лицом в подушку и разрыдаться.

Мне было насрать, если кто-то это увидит.

Пусть называют слабаком за слезы –– мне все равно.

Единственное, что когда-либо имело значение, у меня отняли.

Маккензи…

Ее образ был перед глазами, а крики той ночи, когда ее забрали, звучали в голове, как заевшая пластинка. Рыдания сорвались в грубый, надрывный рев.

Господи, эта боль убивала меня.

Я больше не мог жить с чувством вины…

Маккензи

31 декабря 2002

Кожа горела –– покрывалась волдырями, сочилась кровью и гноем. Солнце, лившееся сквозь щели в потолке, ослепляло меня; но я по-прежнему была во тьме, в которой не могла ничего разглядеть. Я умирала от жажды –– отчаянной, сводящей с ума жажды.

Странно, но есть мне почти не хотелось, хотя я не ела уже три дня. Впрочем, я и не думала, что когда-нибудь снова смогу нормально есть. Не после того, что насильно пихали в мое тело…

Покачиваясь взад и вперед, я обхватила руками свои костлявые ноги и беззвучно зарыдала. Я больше не могла так жить. Я хотела умереть. Я мечтала быть сильнее –– настолько, чтобы, когда я снова бы пыталась задержать дыхание и задохнуться, тело без сопротивления подчинилось. Мой разум хотел смерти. Я хотела смерти. Но предательское тело снова и снова втягивало в себя драгоценный воздух, необходимый, чтобы я продолжала жить.

–– Не позволяй им залезть тебе в голову, –– прохрипела Мэри. –– Они хотят сломить тебя –– им доставляет это удовольствие. Не дай им победить. Давай отпор и никогда, слышишь, никогда не переставай бороться...

Мы с Мэри сейчас сидели в одной камере. Обычно меня сюда не спускали. Но вчера я провинилась. Меня вырвало прямо во время «акта», и это привело хозяина в ярость.

–– Солнышко… ты меня слышишь?

Вздрогнув, я свернулась в позу эмбриона на кишащем блохами матрасе и зажала уши руками.

–– Не называй меня так, –– взмолилась я. Ненавидела это прозвище. –– Никогда больше так меня не называй.

–– Хорошо, прости, –– виновато прохрипела она и поползла по залитому мочой бетонному полу ко мне. Все силы Мэри ушли на то, чтобы добраться до меня –– едва она достигла матраса, как тут же рухнула на него. Мэри была самой худой из нас. И у нее были самые страшные шрамы и раны. Иногда мне было страшно находиться слишком близко к ней –– жутко было смотреть, как по ее коже и волосам ползают насекомые.

Хозяин велел мне никогда не прикасаться к другим –– не обрабатывать их раны и не делиться едой. Мне нельзя было даже разговаривать с ними. Якобы они были грязными. Но ведь и я тоже…

–– Как тебя зовут? –– спросила Мэри. Она тяжело и часто дышала, и мне так хотелось, чтобы у меня сейчас оказалось хоть немного воды –– будь она у меня, я отдала ее Мэри. Ей она была нужнее.

–– Я не помню, –– я намеренно стерла все из памяти, пытаясь выжить. Если бы я слишком много думала о том, какой была моя жизнь до гнезда, то наверняка сошла с ума. Лишь одно имя раз за разом пробивалось сквозь мою защиту.

Кейд…

Кейд…

Кейд…