Снега еще не было, хотя ему уже давно пора бы выпасть. Легкие прозрачные снежинки, едва покружившись в воздухе, сразу же исчезали, будто проглоченные уличной грязью. На ветках поблескивали капельки воды, а с крыш непрестанно капало: кап-кап-кап…

К полудню опустился такой густой туман, что сквозь него не мог пробиться даже дым из труб; из печей он валил прямо в комнаты и наполнял их едкими, как перец, струйками. В пору умереть от тоски! Мама хватала кочергу и сердито ударяла по сырым поленьям, а они шипели по-гусиному и плевались маленькими желтыми искорками.

— Ну и погодка, все шиворот-навыворот! — восклицала она в сердцах. — Даже печь не разожжешь!

— Да! — согласился папа, натягивая резиновые сапоги. — Противная погода и коварная, как лиса. Кто знает, не ударит ли ночью мороз!

Папа решил пойти и укутать грядки с рассадой, потому что от мороза больше всех страдает рассада ранних овощей. А кому же еще заботиться об этом, если не бригадиру?

— Не забудь, — напомнила ему мама, — прикрыть циновками и редиску.

Мама тоже пошла бы с папой, она ведь тоже работает в овощеводческой бригаде, но нашей малютке всего три недели и для нее нужно сшить теплые вещички. У мамы сейчас отпуск, и она с утра до вечера вертится вокруг колыбельки. То и дело слышен ее голос:

— А ну погляди, Тодире́л, что там делает малышка.

А что ей делать? Спит почти все время, а проснется — разевает ротик, точно голодный воробышек.

Каждый день к маме наведываются соседки — то одна, то другая. У самого порога они слегка сплевывают (это чтобы не сглазить) и удивленно ахают: «Какая она пухленькая да кругленькая и на папу похожа — прямо вылитый отец!» Выдумали тоже! Когда Тодирел слышит, как соседки удивляются, что новорожденная так похожа на отца, он хмурится, зарывается носом в книгу и притворяется, будто страшно занят.

В такой унылой скуке проходит весь день до самых сумерек. Ну и тоска — безвыходно сидеть дома! Только попробуешь встать с места, как мама сразу же набрасывается на тебя.

— Пожалей хоть свои башмаки! Смотри, какая непогода! Хочешь простудиться, да? Повтори-ка лучше уроки!

Тодирел покорно возвращается в свой угол, на скамейку возле окна, и снова берется за старую читанную-перечитанную книгу сказок. Ну, а уроки? Сколько же раз можно повторять уроки? Пока не выучишь как следует и не будешь знать назубок! Это его обязанность! Вот, к примеру, работники овощеводческой бригады обязаны ухаживать за ранней рассадой. Они стараются быть передовиками на работе, а он должен стремиться к тому же в школе. У каждого свои дела и свои обязанности. «А кроме того, стоит ли уговаривать маму? — думает Тодирел. — Она ведь права… Что теперь на улице делать? Да и никого там нет».

А, главное, в том месте, куда надо было сходить, он уже побывал несколько дней назад. И ответ, который его больше всего интересует, он тоже получил.

«Уговор дороже денег! — сказали ему. — Но только пусть сперва выпадет снег, Тодирел!»

«Когда же наконец выпадет снег, дядя Михаи́л? — горестно спрашивает Тодирел, представляя себе, что разговаривает с ним. — Подумайте только, ну что за погода, нет снега и нет!»

Кап-кап, кап-кап-кап! — жалуются в ответ крыши. В комнате тихо, слышно только, как в маминых руках легко позвякивают спицы. Она вяжет для малютки кофточку из белой шерсти — легкой и пушистой. Две шапочки — одна белая с красным помпоном, другая красная с белым, а три пары пинеток готовы были еще вчера или позавчера… Тодирел помогал разматывать шерсть и даже сам сматывал ее в клубки.

Как быстро мелькают мамины пальцы! Вжик! Вжик! — звенят спицы. Клубок тихо крутится в мисочке на полу, и нить разматывается так ровно, что даже кот Ага́ке соскакивает со своего теплого шестка и, подкравшись поближе, обнюхивает клубок. «Что это, мышь или другой какой зверек?» — Агаке, по-видимому, недоумевает; он вытягивает лапку, чтобы выяснить это, и тут же отдергивает ее. «Гм! Я, конечно, старый кот, у меня немалый опыт, но этот вопрос надо серьезно изучить», — словно говорит Агаке и, отойдя подальше, сворачивается калачиком у ножки кровати. Тодирел видит, как желтые глаза кота, похожие на два полумесяца, лукаво поблескивают. Уши Агаке, разодранные в бесчисленных баталиях с другими котами, от удивления стали торчком: «Мышь это или другой зверек?» Клубок плавно вертится в миске, а Агаке поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, как будто не верит собственным глазам.

Вдруг кот поднимается на задние лапки, подкручивает длинные усы, отплевывается по-кошачьи и говорит густым человечьим голосом:

«Это клубок шерсти! Самый обыкновенный клубок!»

Он залезает под кровать, но через секунду появляется вновь в сапогах и шляпе с павлиньим пером. Тодирел ничуть не удивляется и спрашивает:

«Ты готов?»

«Готов, повелитель! Какой высоты должны быть сугробы? До колен или до пояса?»

«До пояса!» — приказывает Тодирел.

Но тут во дворе раздаются знакомые шаги. Вот они уже слышны у самой двери, Тодирел вздрагивает и удивленно протирает глаза.

Агаке спит, свернувшись калачиком у его ног. Он совсем не похож на приснившегося ему великолепного кота в сапогах. Тодирел легонько подталкивает его ногой. Агаке лениво зевает и чуть приоткрывает желтые, похожие на два полумесяца глаза.

— Ты уснул, уткнувшись носом в книжку сказок! — смеется мама. — Вставай, вставай! Папа пришел, сейчас сядем за стол.

— Ну и стужа! — говорит отец, входя в комнату.

Он весь запорошен снегом, как настоящий дед-мороз — снег лежит у него на бровях, на плечах, на воротнике куртки.

— Снег идет! — весело вопит Тодирел и, отшвырнув в сторону полосатое одеяло, которым укутала его мама, бросается к папе, чтобы стянуть с него сапоги.

Снег идет! Снег сыплет всю ночь. Не переставая, крутятся крупные хлопья, шелестят в полете, как голубиные крылья. Пушистая снежная пелена простирается повсюду. Ослепительный белый свет плывет над землей. Если посмотреть на ветки деревьев, можно подумать, что расцвели яблони. Мороз совсем не злой, даже нос не щиплет, но с крыш уже свисают длинные острые, как иглы, сосульки. На главной улице уже хорошо накатан путь, так как все сани коллективного хозяйства потянулись в лес, чтобы вывезти оттуда бревна на железнодорожную станцию Фрасине́т.

На улице шум, визг, гам. Высыпала детвора с саночками. Ребята швыряют друг в друга снежками. Разгорелась такая жаркая битва, что со дворов вылетели собаки. От радости они носятся как сумасшедшие, задрав пушистые хвосты, ныряют в высокие сугробы, проваливаясь по шею в снег.

Но где же Тодирел? Он так ждал снега! Неужели уехал с отцом в лес? Конечно, он бы с радостью поехал, ему так хотелось увидеть поезда на станции Фрасинет, но как быть со школой? У каждого свои заботы и обязанности.

Значит, он не в лесу… В таком случае, может быть, дома? Наверно, еще не приготовил уроки? Или мама усадила его сматывать шерсть, а может, даже поручила присмотреть за малышкой?

Ничего подобного! Уроки он давно сделал, и дома никого нет. Один Агаке, как взъерошенный еж, торчит на большом столбе возле ворот и презрительно фыркает на соседского пса, который уже больше часа беспричинно лает на него.

Мама ушла с малюткой. Она натянула на нее пинетки, нарядила в новую кофточку из белой шерсти и в обе шапочки, надела их одну на другую, словно увозила дочку на Северный полюс, а не в поликлинику, где ее должны взвесить, чтобы узнать, сколько девочка прибавила в весе.

Но где же все-таки Тодирел? А это нетрудно узнать! Спросите детей, играющих в снежки, и каждый ответит вам: «Он пошел за коньками в кузню, к дядюшке Михаилу!»

До кузни коллективного хозяйства далеко. Она у самой околицы. Когда-то там была усадьба со службами, принадлежавшая помещику, по фамилии Бурья́н. Вполне подходящая фамилия! Помещик этот был даже хуже бурьяна, который, если его не выполоть, засоряет щедрую, плодородную землю. Этот кровосос закабалил целых три села. Он владел не только землей теперешнего коллективного хозяйства, но и землями нынешней государственной фермы и МТС из Хода́и. Ему же принадлежали лес и мельница, и пруд, в котором сейчас разводят карпов. Он был страшно богат.

Там, где сейчас оборудована кузница коллективного хозяйства, у помещика была псарня. Дядя Михаил молодым парнем служил на этой псарне.

Как начнет он рассказывать о тех временах, тебя то смех разбирает, то плакать хочется. Так жалко становится его четырех сестренок! У них даже платьиц не было, зимой и летом они ходили в залатанных посконных рубашонках. Жили они впроголодь: за весь день только немного козьего молока. А вот когда он рассказывает, что для борзых собак баре специально откармливали трех породистых буйволиц да еженедельно забивали то теленка, то жирного барана, тогда уж просто смех разбирает. Не хватало только надеть борзым на шею салфеточки, когда их кормили вкусными яствами! Но это еще не все! Тем борзым, которые были послабее, шили на зиму красные или зеленые попонки из фланели, чтобы уберечь их от простуды. А весной господин Бурьян вывозил их в Швейцарию на ярмарку борзых.

Это длилось до тех пор, пока крестьяне не прогнали Бурьяна, а дядя Михаил не уничтожил всю псарню. «Вот какое дело, псы! — будто бы заявил он им. — Хватит баклуши бить! Хотите заниматься честным трудом, пожалуйста! Не хотите? Как знаете!» Так он сказал и роздал их мужикам в окрестные села. Взяли те, кому нужен был сторожевой пес. А Михаил стал учиться ремеслу у старого кузнеца, деда Сау́ли из Ходаи. Как трудился дядюшка Михаил, чтобы вырастить своих сестренок! Ведь все они сироты. Да, вот как раньше жили! И поэтому, когда дядя Михаил рассказывает о своей прежней жизни, и смех разбирает и плакать хочется.

Мама Тодирела тоже называет Михаила дядей, потому что она самая младшая из его сестер. А какой дядя Михаил сильный да веселый! Тодирел души в нем не чает. Он бы его любил ничуть не меньше, если бы тот даже не был маминым братом. Посмотришь, как послушно его рукам железо, как оно покорно выгибается, когда он стучит молотом по наковальне, и думаешь: «Ну, просто чудо!» До чего же счастлив и горд бывает Тодирел, когда ему разрешают вздуть огонь мехами! Случается даже, что дядя его похвалит: «Молодец, Тодирел! Давай, давай, богатырь!»

Железо раскаляется, становится как уголь, а сильная дядина рука все поворачивает его клещами, подставляя пылающему огню то одну, то другую сторону. Когда его ударяет молот, оно извивается, словно змея, а пляшущие вокруг огненные искры походят на звезды из сказок о Прекрасном Молодце! Глядишь, и из куска железа получается отвал для плуга, замечательное колесико или что-нибудь другое.

А старый мастер, дед Сауля, тоже не скупится на похвалы. При этом он топорщит усы и поднимает седые кустистые брови, нависающие козырьком над его зеленоватыми проницательными глазами.

— Славно мы поработали, Михаил! — гудит он словно из бочки.

Его смуглое лицо, сморщенное, как печеное яблоко, светлеет. Тодирел никак не может понять, почему дед Сауля всегда такой хмурый. А вот дядя Михаил уверяет, что нет на свете человека веселее и добрее деда Саули. Уж дядя-то знает его лучше, чем кто-либо. Это дед обучил его кузнечному делу. И мама говорит то же самое. Может, это и так, только Тодирел никогда еще не видел деда Саулю веселым, вот почему он предпочитает бывать в кузне, когда там нет старика. Тогда он чувствует себя вольготно и может раздувать кузнечные мехи, сколько ему заблагорассудится.

Вот и сейчас Тодирел переминается с ноги на ногу на пороге и не смеет войти в кузню. Робеет перед дедом Саулей. Дед поджаривает себе куски сала, нанизанные на длинный, железный вертел. Большие круглые капли жира, потрескивая, падают в яркое пламя. Густой дым поднимается и с гулом протискивается в широкую печную трубу… Дед сидит спиной к двери, и Тодирел напрасно покашливает, пытаясь привлечь его внимание. Дед притворяется, что ничего не видит и не слышит. Он набирает накрошенный лук из миски на коленях, тщательно посыпает им ломоть хлеба, пристраивает сверху шипящие куски сала и мгновенно отправляет все это в рот под свои торчащие усы. Видно, ему все безразлично, его нисколько не трогает, что терзаемый опасениями Тодирел шумно переступает с ноги на ногу.

Остальные ребята толпятся под окнами, они тоже волнуются, перешептываются. Ребята сгрудились под навесом, где сложены отремонтированные к весне плуги, бороны, лопаты. Все это побывало в умелых и спорых руках дяди Михаила и было придирчиво проверено зоркими глазами деда Саули. Эх, будь здесь дядя Михаил, мальчишки бы сразу влетели в кузню. А теперь что делать? Пусть за все отдувается Тодирел! Иногда очень трудно быть председателем пионерского отряда. Вот случится такая история — и не жди помощи ни от кого. Вылезай из беды сам. Да еще голову держи высоко!

— С бодрым пионерским приветом, дед Сауля! — наконец осмелев, произносит Тодирел и подходит к старику.

— А почему это ваш привет такой бодрый? — сразу же перебивает его дед, не двигаясь с места. Очередной ломоть хлеба с жареным салом исчезает под его взъерошенными усами.

— Это наше пионерское приветствие! — с досадой отвечает Тодирел. — Мы ищем дядю Михаила.

— Ну поищите его, поищите, — равнодушно соглашается дед Сауля, сосредоточенно нанизывая на свой длинный вертел новую порцию сала.

По всему видно, что он потешается над Тодирелом.

«Как же это?» — обиженно думает мальчик.

— Ладно, дед Сауля, раз так, я пойду! И ребятам скажу, чтоб уходили. Нечего им торчать под окнами.

— А кто они, скажи на милость, те ребята, что попусту торчат под окнами? — с неожиданным интересом спрашивает дед, откладывая в глиняную миску вертел с шипящими кусками сала.

— Вся наша бригада по сбору металлолома! — отвечает Тодирел, сбитый с толку нескрываемым интересом деда Саули.

— Ах вот оно что! — удивляется дед. — Значит, вас двенадцать человек?

— Двенадцать! — подтверждает уже совсем растерянно Тодирел.

— Стало быть, двенадцать! — снова повторяет дед Сауля. — Твой дядя Михаил уехал по делу в МТС и передал ваш заказ мне. Помнится, он что-то говорил о дюжине, и я все боялся, как бы не ошибиться в счете. Сам знаешь — уговор дороже денег. Вон они, ваши коньки, там на гвозде висят, рядом с цепями!

А дядя Михаил, оказывается, прав. Трудно встретить человека более лукавого и веселого, чем дед Сауля! Только бы теперь снег лежал подольше!