Как только закончился учебный год, мама ушла из своей больницы и перевелась в тот город, где папа работал на строительстве шарикоподшипникового завода. Вы, конечно, сами знаете, что подшипник — это такая деталь, без которой любая машина и гроша ломаного не стоит. Из папиных рассказов я понял, что разве только утюг работает без подшипников, а все машины, начиная с трактора, который пашет землю, и кончая двигателем скоростного тепловоза, который привез нас из Бухареста, не могут двигаться без подшипников. Так что вам, наверно, ясно, как я горжусь своим отцом, — ведь он работает на строительстве такого важного завода. И я, понятно, не помнил себя от радости, когда вместе с мамой и младшей сестренкой Ли́ей очутился на вокзале этого городка.

Там нас встретил папа.

Улицы здесь совсем не такие, как в Бухаресте. Нет ни трамваев, ни троллейбусов, ходят только голубые автобусы. Зато тут можно увидеть волов, которые тянут подводы, груженные кирпичом или лесом. А квартира у нас тут больше и красивее, чем в Бухаресте, хотя снаружи дом еще не оштукатурен. Это первый жилой корпус для рабочих. Остальные шесть корпусов пока только строятся и будут готовы к осени. Повсюду снуют каменщики и плотники, кровельщики и маляры, на высоченные леса поднимают строительные материалы. Пыль стоит столбом, а шум такой, что оглохнуть можно. А все-таки здесь здорово интересно.

Как только мы внесли чемоданы, я сразу же выскочил за папой во двор, чтобы он не ушел без меня на завод. Я непременно должен увидеть, как выглядят подшипники. Но отец объяснил, что сегодня у него нет времени ходить со мной по заводу, а вот завтра мы обязательно пойдем.

Я остался во дворе один и уныло слонялся между грудами щебня, то и дело обходя штабеля досок и кирпичей. Вдруг я столкнулся лицом к лицу с девчонкой; она держала что-то туго завернутое в блузку, рукава которой болтались во все стороны. «Наверно, у нее там кошка или щенок», — подумал я и только удивился, почему животное так отчаянно вырывается. Девочка то нагибалась, то распрямляла спину, крепко сжимая судорожно дергающийся узелок. Скорее всего, это кошка, потому что вдруг мелькнули взъерошенный хвост и когтистые лапы. Я только было собрался спросить: «Куда ты тащишь эту кошку?» — как вдруг девочка сунула узелок мне в руки и крикнула:

— Держи, держи ее, а то вырвется! Держи, я сейчас сниму пояс и свяжу ее как следует!

Захваченный врасплох, я изо всех сил прижал кошку к груди, но вдруг понял, что в узелке не кошка и не щенок! На миг я увидел длинную светлую мордочку, и острые зубы чуть было не цапнули меня за нос. В жизни я не встречал ничего подобного! Я вскрикнул и отшвырнул узелок. Зверек еще секунду копошился под красной блузкой и мгновенно исчез, словно его никогда и не было. Девчонка так и замерла с разинутым ртом, но тут же опомнилась и завопила:

— Ласка! Убежала ласка!

Она кинулась на колени, пытаясь за штабелем досок увидеть щель, в которую юркнул зверек.

«Ласка? — подумал я. — Что это еще за ласка?»

Привлеченные визгом девчонки, к нам подошли несколько рабочих. Усатый каменщик швырнул камень куда-то за ящики с известкой и крикнул:

— Убежала все-таки разбойница!

— Это он, это он ее выпустил! — заорала девчонка и бросилась ко мне.

Я успел разглядеть, что ее веснушчатое лицо такое же красное, как пионерский галстук, который она носила на шее.

— Ты понимаешь, что наделал? — визжала она, размахивая кулаками у меня перед носом.

— Ты понимаешь, что наделал? — визжала девочка…

— Да что ты от меня хочешь? Чего пристала? — рассердился я, в свою очередь.

— Почему ты ее выпустил? — не унималась она, наседая на меня так, что мне пришлось на шаг отступить.

— Ну и выпустил! Она чуть не укусила меня за нос!

— Трусишка несчастный! Размазня! — крикнула она.

— Трусишка? Размазня? — не стерпел я оскорбления. — Вот я тебе сейчас покажу!

Но девчонка вовсе не испугалась.

— А ну покажи! — кричала она, сверкая глазами. — Еще пионер называется! — И вдруг, не сказав ни слова, она плюхнулась на поломанное ведро и зарыдала. — Мы ее целых два дня подстерегали. Она перегрызла горло семнадцати цыплятам на нашей птицеферме, а теперь, когда мы ее, наконец, поймали, этот дурак выпустил ее! — причитала она, продолжая безутешно рыдать. — Мама так обрадовалась бы. А теперь… теперь ласка ночью передушит остальных цыплят.

У меня волосы стали дыбом. Я совсем растерялся и, в конце концов, почувствовал себя виноватым. Упустить хищника, который погубил семнадцать цыплят!

— Послушай, — сказал я примирительно, — честное пионерское, я ее непременно поймаю.

Девчонка сразу же перестала плакать и передразнила меня:

— «Непременно поймаю»… Размазня несчастная! — снова взвизгнула она, вскочила и кинулась со всех ног к главным воротам, пообещав на прощание: — Ничего, мы тебе еще зададим!

Я еле удержался, чтобы не побежать за ней и не наподдать ей как следует за «размазню» и вообще за то, что она втравила меня в эту дурацкую историю. Впрочем, я и себе самому был готов влепить несколько пощечин. Как это я умудрился упустить ласку? Но что это за зверек? Я никогда о нем ничего не слыхал.

Я быстро побежал домой, чтобы расспросить маму. Но не успел я войти в комнату, как она взялась за меня и решительно приказала:

— Кристе́л, если ты думаешь, что приехал сюда, чтобы болтаться без дела, то глубоко ошибаешься!

— Я не буду болтаться без дела! — заверил я ее.

— Попробуем сейчас устроить из чего-нибудь стол, — предложила мама.

— Ладно, — согласился я. — Но только скажи мне, что за зверь ласка?

— Какая такая ласка? — удивилась мама, старательно расправляя длинное полосатое полотенце на сундуке, который должен был служить нам столом, пока наша мебель не прибудет из Бухареста.

— Ласка. Она задушила семнадцать цыплят.

— Каких цыплят? — рассеянно спросила мама, вытаскивая из чемодана столовые приборы.

— Цыплят с заводской птицефермы! — нетерпеливо пояснил я. — Это такой зверек с длинной мордочкой и светло-коричневым мехом.

— Ну так что? — переспросила мама, думая о своем. — Мы зажарим яичницу и приготовим салат. — Заметив, как вытянулась моя физиономия, она рассмеялась. — Хорошо, я поняла. Ты хочешь знать, что за зверь ласка. Но тебе уже известно, как она выглядит. Она сродни хорьку.

— Я обязательно должен поймать ее!

— Что это тебе взбрело в голову? — испугалась мама. — Это очень хищный и злобный зверек. Отчаянно кусается.

— Пусть кусается, я все равно ее поймаю! Мне необходимо раздобыть капкан.

— Зачем тебе капкан? — спросил папа.

Мы и не заметили, как он вошел.

— Наш отважный пионер, — ответила мама, — еще не успел приехать сюда, как уже надумал уничтожить хищных зверей, которые наносят вред птицеферме.

— В чем дело? — удивился папа, нахмурив брови. — Объясните толком, о чем идет речь.

Я и папе рассказал, что ласка на птицеферме задушила семнадцать цыплят.

— Раз так, примем меры, обязательно примем меры!

Это любимое папино выражение во всех случаях жизни. И если он говорит, что примет меры, то на его слова можно положиться.

Я с трудом дождался конца обеда, чтобы попросить папу раздобыть капкан, как вдруг он мне сказал:

— Кристел, мы оставляем на твое попечение Лию. Хочу показать маме новую поликлинику, где она будет работать.

Я не успел и рта раскрыть, как мама засыпала меня наставлениями: ни в коем случае не выпускать Лию во двор, а то ей, упаси бог, кирпич на голову свалится, осторожнее обращаться с банками, в которых варенье, и еще многое в таком же роде…

Что оставалось делать? Был бы здесь мой лучший друг Би́би, я бы хоть с ним посоветовался. А теперь что? Влип в такую историю, и один, как перст, без друзей! Как вспомню эту девчонку, вспомню, что она обозвала меня трусишкой и размазней, просто задыхаюсь от злости и обиды. Ничего, я ей еще докажу, какой я трус и размазня! Лопну, а докажу! Только как? Вот не повезло: изволь торчать дома и нянчиться с Лией!

Я метался среди запакованных сундуков и чемоданов и здорово стукнулся коленкой об угол сундука, который нам служил столом. Хотел было в отместку пнуть его ногой, но вспомнил, что Лия спит. Проснется, будет еще хуже: «Одень меня!.. И ботиночки!.. Накорми!» Чего только не взбредет в голову такой малявке.

Чем двадцать раз продевать шнурки сквозь отверстия в ее ботинках, лучше уж ушибить и вторую ногу. Проснется и сразу же захнычет; «Хочу варенья, хочу воды…» Да и чего ждать от сестренки, которой еще и трех лет не исполнилось. Вспомнив все это, я потер ушибленное колено и в отчаянии уселся на сундук.

Резкий звонок вывел меня из оцепенения и приободрил. Может быть, это вернулась мама! Вряд ли. Это и не папа! У каждого из них свой ключ. Я помчался к двери, чтобы узнать, кто пришел. Как вы думаете, кто это был? Та самая девчонка! А с ней трое ребят. Один высокий, почти на голову выше меня, в голубой футболке и пионерском галстуке. Двое других тоже пионеры и походили друг на друга как две капли воды.

— Вот он! — воскликнула девчонка и, ткнув в меня пальцем, показала мне язык и прошипела сквозь зубы: — Размазня!

— Корне́лия! — перебил ее тот, что повыше. — Уймись!

— Ты, видно, хочешь получить в ухо! — крикнул я девчонке.

— Вот какое дело, парень, — продолжал длинный, — прежде всего скажи нам, кто ты такой.

— Это я должен сказать, кто я такой? А кто вы такие, скажите на милость? Когда входишь к кому-нибудь в дом, то, в первую очередь, полагается назвать свое имя.

— Правильно, — согласился мальчик.

— Значит, кто ты и что тебе надо в моем доме?

— Твой дом?

— А чей же? Здесь наша квартира. Я сын инженера подшипникового завода Ште́фана Урся. А моя мама — врач заводской поликлиники.

— Ишь ты какой! — присвистнула девчонка.

— Подумаешь! — вмешался один из тех ребят, которых трудно было различить. — Потрясающе! — И он насмешливо отвесил мне глубокий поклон.

Я чуть не лопнул от злости.

— Тихо! — закричал высокий. — Побольше дисциплины! — Потом он повернулся ко мне и, дотронувшись до моего плеча, спросил: — Я тебя спрашивал не о том, чей ты сын, а кто ты сам. Ну, например, ты не второгодник?

— Я? Я — второгодник?

— Да, ты! — пробасил мальчик, по-видимому, для пущей важности. — Я вижу, ты носишь красный галстук…

— Илиу́ца! — вмешалась девчонка. — Охота тебе зря тратить время?

— А ты не вмешивайся! — перебил он ее. — Он обязан отчитаться.

Теперь я уж рассердился не на шутку. Почему это я должен отчитаться?

— А ну покажи свой дневник! — продолжал Илиуца.

Какое нахальство! Я еще должен показывать ему дневник! «А, пожалуй, стоило бы! — подумал я. — У него сразу пропадет охота так со мной разговаривать».

Я кинулся к ранцу, вытащил дневник и сунул его под нос Илиуце, гордо заявив:

— Я был у себя в классе председателем отряда!

Мой дневник переходил из рук в руки. Сперва его взяли те двое, похожие друг на друга, потом эта противная Корнелия, затем снова Илиуца, который, наконец, бережно закрыл его и с улыбкой возвратил мне.

— Одобряется! Значит, тебя зовут Кристе́л Урся, у тебя хорошие отметки, и ты — председатель отряда! А особая примета та, что боишься ласок!

— Любой на моем месте поступил бы так же, — сердито пробормотал я. — Откуда мне было знать, что у нее там закутано в блузке?

Тут захныкала Лия.

— Этого еще не хватало! — вздохнул я. — Вы так орете, что разбудили мою сестренку.

Я подбежал к Лии, чтобы одеть ее, и она тут же закидала меня вопросами:

— Кто к нам плишел? Кто плишел? Кто плишел? Кто эти мальчики?

— Милиция, — проворчал я. — Милиция, которая воюет с хорьками и ласками.

— Эй, ты! Разве так одевают ребенка? — крикнула Корнелия. — Ты же натянул на нее платье задом наперед.

— Надень ты лучше! — буркнул я, бросив на нее уничтожающий взгляд.

— Так вот, познакомимся, — сказал высокий мальчик, — меня зовут Илиуца, она — Корнелия, а это — братья Ри́га. Они близнецы. Твой отец сказал, что ты будешь учиться с нами в одном классе.

— А вы уже говорили с папой? — удивился я.

— А ты как думаешь? Мы тоже немало кирпичей уложили в стены этого завода, — не без важности объявил Илиуца.

— Ах вот оно что! — весело воскликнул я. — Вы, значит, те самые пионеры, которые все лето помогали каменщикам? Значит, вы с ним знакомы? Тогда почему же вы устроили мне настоящий допрос?

Ребята расхохотались.

— Такой уж у нас обычай. Мы должны хорошо знать каждого, кто вступает в наш отряд. Тем более, что Корнелия сказала нам, будто ты злой, задавака и трус.

— А что еще я могла о нем подумать? Ведь он упустил ласку! — оправдывалась Корнелия. — Вот увидите, сколько бед она сегодня ночью натворит.

— А почему бы нам не попытаться подстеречь и поймать ее? — спросил я.

Илиуца переглянулся с братьями-близнецами, которые прислонились к стене по обе стороны двери и критически разглядывали меня.

— Ну что скажете? Попробуем его испытать? Возьмем с собой?

Я тоже смотрел на них исподлобья, наконец мы не выдержали и все рассмеялись.

— Ну, значит, все в порядке. Пошли вместе ловить ласку.

Я бы, конечно, пошел с ними, но как быть с Лией? Корнелия одевала ее и что-то рассказывала сестренке о петухе со шпорами, который купил себе на базаре безрукавку. Лия в восторге хлопала в ладоши.

В эту секунду открылась дверь, и на пороге появилась мама. Она удивленно смотрела на моих гостей.

— Мама! — закричал я торопливо. — Это здешние мальчики и… вот еще эта девочка… ее зовут Корнелия. Ты разрешишь мне пойти с ними?

Мама утвердительно кивнула головой.

Подумать только, что всего несколько минут назад я был в отчаянии от того, что совершенно одинок и что в этом городе у меня нет ни одного друга!