С того самого дня, когда я впервые пошла в школу, я подружилась с Ле́лией. Мне понравились ее румяное лицо и белые бантики в золотистых косичках. Казалось, что вокруг ее головы все время летают две бабочки. С тех пор мы сидим с ней за одной партой. Она спокойная, хорошо учится, не любит болтать. К тому же она очень аккуратна, книги и тетради у нее всегда чистые, все домашние задания старательно выполнены, она никогда не шумит и не шалит, как это делают другие ребята. Классная руководительница часто ставит ее другим ребятам в пример. Эти похвалы как бы распространяются и на меня. Мы поклялись в вечной дружбе и ужасно злились, когда кто-нибудь вмешивался в наши игры. Девочки даже упрекали нас за это, но мы не обращали на них внимания.

Но вскоре нашу дружбу нарушило нечто непредвиденное. К нам за парту, стоящую возле самого окна, посадили еще одну девочку, по фамилии Талашма́н. Учительница арифметики велела ей пересесть с последней парты, когда заметила, что Талашман близорука и плохо разбирает, что написано на доске.

— Талашман, — сказала она, — садись рядом с Лелией или с Дже́той. Надо, чтобы родители купили тебе очки…

— Мы очень просим не рассаживать нас! — воскликнула Лелия.

Я взглянула на Лелию, Лелия на меня, и мы придвинулись поближе друг к другу, чтобы освободить место для Талашман.

— Ну раз так, сидите втроем! — согласилась учительница.

До этого дня я даже не замечала Талашман. Она приехала из провинции в начале года, сидела далеко от нас, и мы никогда не дружили. Лишь когда она оказалась рядом, мы ее внимательно разглядели.

Она мне показалась очень некрасивой. Во-первых, у нее не было белого воротничка! А черные, остриженные, как у мальчика, волосы так прилипали к ушам, словно она только что вытащила голову из таза с водой. Она таращила на нас большие черные, как будто испуганные глаза. Пугало да и только! Не хватало еще, чтобы она нацепила очки на нос!

Она примостилась возле меня на освободившемся краю скамьи. Лелия слегка подтолкнула меня локтем и глазами показала на что-то под партой. Я посмотрела и просто диву далась. На ногах у Талашман были ботинки и длинные коричневые чулки. А мы все щеголяли в белых сандалиях и носочках.

Но беда была не в этом. Нас злило, что Талашман, хоть мы с ней и не дружили вовсе, будет теперь все время торчать рядом. Вот история! Что было делать? Распроститься с нашей партой? Перебраться в самый конец класса? Может, мы бы так и поступили, если бы не боялись, что учительница арифметики будет недовольна.

Лелия беспокойно ерзала, наконец, покраснев как рак, шепнула мне:

— Поставим мой ранец между нею и нами!

И в самом деле, что нам еще оставалось делать? Она быстро вытащила из парты ранец и торчком поставила его поперек скамьи. Талашман отодвинулась на самый краешек скамьи и снова взглянула на нас своими большими черными, слегка испуганными глазами.

Ну теперь совсем другое дело! Талашман осталась на одной стороне скамьи, а мы — на другой. Итак, мы почти избавились от этой задумчивой дурнушки, которая ни с того ни с сего затесалась в нашу компанию. Мы притворялись, будто совсем не замечаем ее. Даже не разговаривали с ней, а только покрикивали:

— Талашман, отодвинься подальше! Сиди, пожалуйста, на своем конце! Ты что, столкнуть нас собираешься? Зачем трогаешь мой пенал?

А Талашман молчала, как каменная.

Это нас еще больше злило, и, чтобы ее подразнить, Лелия все время делала вид, будто говорит мне что-то на ухо. А на самом деле она просто шептала: «шу-шу-шу» — и при этом заливисто хохотала, чтобы соседка подумала, что она смеется над ней.

Но Талашман все равно молчала.

Однажды Лелия принесла на урок труда чудесную круглую корзиночку, сплетенную из прутьев. Чтобы закрыть ее, надо было потянуть за красную шелковую ленточку, которая затягивала корзинку, как шнурок. В ней лежали иголки, нитки, ножницы, сантиметр и серебряный наперсток как раз по ее пальцу. На донышке наперстка блестел голубой камень в пупырышках, чтобы удобнее было нажимать на ушко иголки. И корзиночка и наперсток вызвали общий восторг.

Весь класс собрался вокруг нашей парты, всем хотелось их потрогать и хотя бы на секунду надеть на палец наперсток с голубым камнем. Даже мальчики и те заинтересовались.

— Сейчас же отдайте! — кричала я в тревоге. — Еще уроните на пол. Папа привез все это Лелии из Сиби́у.

И вдруг я услышала голос Талашман:

— Джета, попроси, пожалуйста, Лелию, чтобы она мне тоже показала наперсток.

Глаза ее блестели, а голос дрожал от волнения.

— Как бы не так! — крикнула Лелия, помахала наперстком перед самым носом Талашман и быстро бросила его в корзиночку, туго затянув ее лентой.

Талашман опустилась на скамью и спрятала лицо в ладони. Весь урок она не находила себе места, по-видимому, переживала обиду, и все время поглядывала на наперсток, который поблескивал на пальце Лелии. Потом Лелия передала наперсток мне, а я, стараясь подразнить Талашман, далеко отставляла палец, чтобы наперсток был хорошо виден.

После уроков, когда мы уже выходили со школьного двора, Лелия вдруг остановилась и побледнела как мел.

— Ой! Нет наперстка! — испуганно вскрикнула она, лихорадочно роясь в корзиночке. — Я его сама положила на место, а теперь его нет.

Мы вывернули в подол все, что было в корзиночке, даже проверили за подкладкой, но наперсток бесследно исчез.

— Это Талашман! — взвизгнула Лелия. — Я уверена: она его украла, чтобы отомстить нам.

— А может быть, он завалился под парту? — попыталась я успокоить Лелию.

Мы вернулись в класс, обшарили все углы, но наперстка так и не нашли. Искали даже в гимнастическом зале. Наперстка и след простыл.

— Талашман его утащила! — повторяла Лелия, безутешно рыдая.

— Я пойду к ней домой! И прямо спрошу ее. Если она не отдаст наперстка, худо ей придется! — твердо заявила я.

Я пошла к Талашман сразу же после обеда. Еще сейчас я помню ее адрес: улица Распы́нтией, дом два. Я его узнала у Еле́ны Ду́пши, с которой она раньше сидела за одной партой. Сама Елена живет в интернате.

— Конечно, знаю, где живет Талашман! — с готовностью сказала она. — Мама ее умерла в прошлом году, а отец работает на железной дороге. Они живут у тетки. А зачем тебе нужна Талашман?

У меня как-то не хватило духу признаться, для чего я собралась к Талашман. Как только я узнала, что у нее нет матери, я сразу же поняла, как плохо мы себя вели, и решила, что обязательно пойду к Талашман, но даже не спрошу про наперсток. Она сама поймет свою ошибку! И Лелии я не позволю сказать ни словечка об этом.

Улица Распынтией вела в гору, по ту сторону пожарного депо. Я отыскала номер два и увидела красивый дом с садиком, заросшим цветами.

Постучав в калитку, я закричала:

— Талашман! Талашман!

Мне показалось, что в одном из окошек мелькнула стриженая голова, и я почему-то сразу оробела, мне даже захотелось уйти.

Но дверь вдруг распахнулась, и целая орава малышей — мальчик и три девчушки, — одетые в одинаковые платьица и переднички, разом выскочили во двор, как будто только и ждали этого.

— Ты к Анику́це пришла? — спросил мальчик лет шести, вытирая нос девочке с длинными золотистыми волосами. — Она сейчас выйдет! — сказал он и серьезно взглянул на меня большими черными, такими знакомыми мне глазами.

— Анитуца плидет! — подтвердила и пухленькая девочка с золотистыми волосами, после чего попыталась влезть на забор. Она взобралась на него, но тут же свалилась, однако не заплакала, поднялась и отряхнула передник.

— Идет Анитуца, идет!

В дверях появилась Талашман. На голове у нее была косыночка, а ее полосатый передник был точно такой, как у моей мамы. Она неторопливо пошла ко мне навстречу, и ее комнатные туфли шлепали на каждом шагу.

— Анитуца, Анитуца! — закричала пухленькая девочка.

— Идет Аникуца, идет Аникуца! — радостно подхватили остальные.

Сердце у меня забилось. Эта девочка совсем не походила на ту Талашман, которая сидела с нами за одной партой. Она выглядела совсем по-другому!

Косынка, передник, шлепанцы, а главное — эти детишки, которые ласково называли ее Аникуцей и цеплялись за ее передник…

— Это твой брат… и твои… сестры? — невнятно пробормотала я.

Она молчала. Только смотрела на меня своими большими черными глазами. Но теперь они не казались мне испуганными. Просто это были черные задумчивые глаза.

— Ты пришла за наперстком? — негромко и спокойно спросила она. — Я его нашла в гимнастическом зале около вешалки. Хотела отдать Лелии, но Елена сказала мне, что вы уже ушли. Я отнесла его в канцелярию.

— Нет, я не за наперстком! — пролепетала я, чувствуя, что щеки у меня пылают от стыда. — Я просто так пришла. Поиграть с тобой.

Аникуца Талашман удивленно посмотрела на меня, потом лицо ее просветлело, и она смущенно улыбнулась:

— Ну… тогда заходи! — пригласила она и открыла калитку.

Уж не знаю почему, но с того дня я часто хожу в гости к Аникуце. Мне там очень нравится. Мы вместе играем, вместе делаем уроки, я помогаю ей присматривать за малышами: ведь тетя, у которой они живут, уже старенькая и не успевает за всеми уследить.

Напрасно Лелия обижается на меня. Я очень рада, что у меня теперь есть еще одна подруга — Аникуца. Моя мама тоже полюбила ее. Она ей вышила три белых воротничка, точно такие, как у меня. Аникуце отец купил очки и теперь она снова пересела на свою парту к Елене Дупша. Но на всех переменках мы играем вместе. Когда Лелия перестанет дуться и захочет присоединиться к нам, мы будем играть втроем.