ГЛАВА 5

Законы и их нарушение

Джонни

К тому времени, как я вернулся в раздевалку после короткой остановки в столовой, чтобы переговорить с заместителем директора, миссис Лейн, команда уже закончила тренировку, и большинство ребят уже помылись.

Игнорируя приглушенные замечания и взгляды, когда я вошел, я сразу подошел к Патрику Фили, извинился за то, что был с ним резок раньше, разрядил обстановку и затем тихо направился к скамейке.

Опустившись рядом со своей сумкой с экипировкой, я вытянул ноги, прислонил голову к холодной бетонной стене позади себя и глубоко выдохнул, пока мой мозг начинал безумно обрабатывать каждый момент сегодняшнего дня.

Какой же это был день, черт возьми.

Буллинг.

Я не буллил никого.

Я никогда раньше не видел эту девушку в жизни.

Похоже, этот маленький факт как-то ускользнул от нашей заместительницы директора, которую вызвал мистер Туми, чтобы помочь разобраться с драмой.

После десятиминутного выговора от правой руки Туми мне были даны строгие инструкции держаться подальше от девочки Линч.

Ее мать была уверена, что я над ней издеваюсь, и не хотела, чтобы я приближался к ее дочери.

Если я снова подойду к ней, меня тут же отстранят.

Полная чушь, и я надеялся, что Шэннон проявит порядочность и исправит ситуацию — и встанет на мою сторону.

Да к черту все.

Пускай.

Я держался на почтительном расстоянии.

Мне не нужны были лишние проблемы.

Девушки — это была чертова головная боль, которая мне совсем не нужна; даже маленькие с дикими голубыми глазами.

Черт, я снова думал о ее глазах.

Она все еще носит твою майку, отметил я мысленно, что грустно от совершенно другой причины.

Майка новая, я носил ее всего один раз.

Хотя, признаюсь, на ней она смотрелась лучше.

Пусть оставляет себе, только бы не выбросила ее.

Придется выложить восемьдесят фунтов, чтобы заменить эту чертову футболку.

— Все в порядке, Джонни? — спросил Гибси, прерывая мои мысли, опускаясь рядом на скамейку. Он был только что помыт и в одних трусах. — Как там девчонка? — добавил он, заглядывая в свою сумку.

Я покачал головой и посмотрел на него. — А?

— Маленькая, — объяснил он, доставая дезодорант. — Кто она?

— Шэннон, — пробормотал я. — Новенькая. Третий год. Сегодня ее первый день.

— Она в порядке? — спросил он, распыляя Линкс под подмышки, а затем засовывая обратно в сумку и тянущись к серым школьным брюкам. — Она выглядела… рассеянной.

— Черт его знает, — пробормотал я с беспомощным пожатием плеч. — Думаю, я реально навалял ей на мозги. Ее мать ведет ее в больницу, чтобы проверили.

Гибси нахмурился. — Черт.

— Да, — мрачно согласился я. — Черт.

— Боже, это должно было быть для нее унизительно, — сказал он, натягивая брюки и подтягивая их к поясу. — Чтобы твоя задница была на всеобщее обозрение в первый день перед всей командой.

— Да, — ответил я, потому что что еще можно было сказать?

Для нее это было унизительно, и я был в ответе за это.

Я выдохнул раздраженно. — Что-нибудь про нее говорили? — огляделся на команду, затем посмотрел на лучшего друга с одной мыслью в голове: контроль ущерба. — Обсуждали ее?

Гибси приподнял брови.

На самом деле, выражение удивления и приподнятые брови больше относились к тону моего голоса.

— Ну, — начал он медленно. — Она была… с голой задницей и… ну, с очень неплохой задницей, которая соответствует остальному ее виду, — так что да, чувак, разговоры были.

— Какие разговоры? — вырвалось у меня с неожиданным приливом злости. Я не знал, откуда берется это раздражение, но оно было сильным и сводило меня с ума.

— Интерес, чувак, — спокойно объяснил Гибс. — Много интереса. — Он достал белую школьную рубашку и накинул ее. — На случай, если ты не заметил — и судя по твоей реакции, ты заметил это не особо — эта девчонка просто огонь.

Он спокойно застегнул рубашку.

А я дрожал от энергии, которую нужно было срочно выбросить.

— Она красивая и новенькая, и мужики… любопытны, — добавил он, тщательно подбирая слова. — Новенькая — это всегда весело, — он сделал паузу, улыбнувшись, — а красивая — еще лучше.

— Хватит, — прорычал я, раздраженно от мысли, что мои товарищи обсуждают ее.

Я видел тот взгляд в ее глазах.

Слышал его в ее голосе.

Эта уязвимость.

Она была не как все.

Эта девчонка была другой.

Я едва ее знал, но понимал: ей нужна забота.

С Шэннон Линч что-то произошло, что заставило ее сменить школу.

Мне это не нравилось.

— Да, — усмехнулся Гибси, заканчивая с рубашкой и накидывая красный галстук. — Удачи тебе с этим, чувак.

— Ей пятнадцать, — предупредил я, напрягаясь.

В марте будет шестнадцать, но все равно.

Еще два месяца она оставалась пятнадцатилетней.

— Слишком молода.

Гибси фыркнул. — Говорит тот идиот, который влюблял свой член во все, что двигалось, с первого года.

Гибси попал в точку.

Боже мой, я потерял девственность в первом классе с Лореттой Кроули, которая была на три года старше меня — и имела гораздо больше опыта — за школьными сараями после занятий.

Да, это был настоящий хаос.

Я был нервным и неуклюжим, знал, что слишком молод, чтобы лезть куда-то, кроме как к себе, но, видимо, что-то сделал правильно, потому что Лоретта с радостью встречалась со мной за сараями почти каждый день несколько месяцев, пока я не стал слишком занят тренировками и не положил этому конец.

Если бы меня спросили, какие девушки мне нравятся, я бы сказал, что не важны волосы, форма.

Мне нравились старше — каждая, с кем я был, была хотя бы на пару лет старше меня.

Иногда намного старше.

Это не было фетишем.

Мне просто нравилась бездраматичная аура старших девушек.

Когда я был с ними, мне это нравилось, а когда нет — еще больше.

Это не значит, что мне не нравилась та, с кем я был.

Нравилась.

И я был верен.

Не изменял.

Если девушка хотела эксклюзив, без обязательств — я с радостью соглашался. Мне не нравилась охота или погони, которые заводили большинства пацанов. Если девушка ждала, что я буду ее преследовать, она ошибалась. Я не был готов быть парнем прямо сейчас. Не то чтобы мне не хотелось, просто времени на это нет. Постоянные встречи и все эти требования? Нет времени.

Я был слишком занят.

Еще одна причина, почему мне нравились старшие девушки.

Они не ждали от меня чудес.

Сейчас, например, я встречался с Беллой Уилкинсон из шестого класса с апреля прошлого года.

Сначала мне нравилось, что она не давила на меня. В девятнадцать лет она была на пару лет старше, не держала меня в невидимом стандарте, а потом я мог уйти и сосредоточиться на регби, а она оставляла меня в покое.

Но через несколько месяцев я понял, что интерес Беллы был не ко мне.

Ей нужен был статус, который я давал.

Она хотела мой член.

И мой статус.

Я остался, потому что это было привычно и лень меня.

Белла имела одно требование, которое я до недавнего времени мог выполнять.

С ноября, после операции, я почти ничего не делал с Беллой — слишком больно было что-либо предпринимать — но суть в том, что это был просто секс для меня.

Постоянный выпуск.

В глубине души я понимал, что это нездоровое отношение к жизни и отношениям с девушками, и что я, вероятно, слишком циничен, но трудно оставаться мальчиком, когда живешь в мужском мире.

Регби окружал меня взрослыми мужчинами, разговоры для которых были не для меня.

Женщины, предназначенные для мужчин старше меня.

Не девушки, а женщины.

Если бы моя мать знала половину женщин, что предлагали себя мне — взрослых женщин — она бы забрала меня из Академии и заперла в комнате до двадцати одного.

В некотором смысле, мое детство было украдено благодаря регби.

Я взрослел слишком быстро, становясь мужчиной, будучи почти мальчишкой; тренирован, давлен, поощрялся и продвигался.

Социальной жизни и детства не было.

Были ожидания и карьера.

Секс был наградой за контроль всего остального.

За то, что балансировал учебу и спорт с железной дисциплиной.

Я не был один такой.

Кроме пары ребят с долгосрочными подружками, остальные в Академии были хуже меня.

Я был скрытен.

Они — нет.

— Мы не о себе, — сказал я Гибси, возвращаясь к настоящему, гнев рос. — Она ребенок, слишком молода для ваших похотливых задниц, и каждый козел в этой комнате должен это уважать.

— Пятнадцать — ребенок? — удивился Гибси. — О чем ты, Джонни?

— Пятнадцать — это мало, — рявкнул я. — И незаконно.

— Ах. — Гибси хитро улыбнулся. — Понимаю.

— Ты не понимаешь ничего, — парировал я.

— С каких пор тебе важно, что мы делаем?

— Мне все равно. Делайте, что хотите, с кем хотите, — горячо ответил я. — Только не с ней.

Он широко улыбнулся, дразня меня: — Продолжай так говорить, и я подумаю, что ты подсел на девчонку.

— Я не шучу, — ответил я, подхватывая приманку.

— Расслабься, Джонни, — сказал Гибси с вздохом. — Я не собираюсь к ней подходить.

— Хорошо. — Я выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание.

— Остальных не гарантирую, — добавил он, показывая пальцем назад.

Я кивнул, повернулся к суетящейся раздевалке и встал, раздраженный.

— Слушайте, — прорычал я, привлекая внимание команды. — Девчонка на поле сегодня?

Я ждал, пока все обратят внимание, а затем пока понимание не отразится на их лицах, прежде чем разразиться.

— То, что произошло с ней, может быть крайне унизительно для любой, особенно для девушки. Поэтому я не хочу слышать ни слова об этом в школе или в городе. — Мой голос стал угрожающе-строгим. — Если я узнаю, что кто-то об этом говорил… объяснять не буду.

Кто-то усмехнулся, и я устремил взгляд на виновника.

— У тебя две сестры, Пирс, — рявкнул я, глядя на рыжего разыгрыша. — Как бы ты себя чувствовал, если бы это случилось с Мэрибет или Кейденс? Хотел бы, чтобы пацаны обсуждали ее так?

— Нет, — покраснел Пирс. — Извини, капитан. Больше не услышу.

— Молодец, — кивнул я, оборачиваясь к команде. — Никто не упоминает про ее одежду — ни друзьям, ни мягким игрушкам. Забудьте. Сотрите из памяти… и пока мы на уроках, не разговаривайте с ней, — продолжил я, теперь для собственных целей. — Не думайте о ней, вообще не смотрите на нее.

Если честно, большинство старших игроков просто кивнули и вернулись к своим делам, понимая, что я иррационален.

Но тут появился Ронан, и с его ртом пришлось считаться.

Я не любил этого парня — честно, терпеть не мог.

Он был болтливым третьекурсником, который ходил по школе, как король холма.

Его дерзкое поведение усилилось, когда его взяли в старшую команду после травмы Бобби Рейли.

Макгэрри был посредственным регбистом в полузащите, и чертовски доставал меня на поле.

Он был в команде только потому, что его мать — сестра тренера. Таланта у него не было.

Мне доставляло удовольствие ставить его на место при каждой возможности.

— Почему? — дразнил он с противоположного конца раздевалки. — Ты на нее претендуешь? — блондинистый маленький ублюдок, подбадриваемый товарищами с лавки, продолжил: — Теперь она твоя, Кавана?

— Она точно не твоя, придурок, — резко ответил я. — И тебя я в это не включал. — Я медленно осмотрел его с притворным неодобрением и добавил: — Да, для меня ты не проблема.

Несколько ребят разразились хохотом за счет Макгэрри.

— Пошел ты! — выплюнул он.

— Ай, как больно, — я сделал вид, что обижен, а потом улыбнулся ему через всю комнату. — Так сильно задело.

— Она в моем классе, — пробормотал он.

— Молодец, — я похлопал, хотя эта новость меня совсем не обрадовала, но старался скрыть раздражение тяжелой порцией сарказма. — Хочешь медальку или кубок за это?

Вернувшись к своей команде, я добавил: — Она молода, ребята, слишком молода для любого из вас. Так что держитесь от нее подальше.

— Не для меня, — вмешался маленький засранец. — Она моего возраста.

— Нет. Тут дело не в возрасте, — спокойно ответил я. — Она просто слишком хороша для тебя.

Снова раздался смех в его адрес.

— Все ведут себя так, будто ты какой-то бог в этой школе, — он пробурчал, — но она для меня свободная цель. — Надул грудь, как дефектная горилла, и усмехнулся мне. — Если я ее хочу, я ее получу.

— Свободная цель? — я расхохотался. — Если хочешь, получишь? Боже, мальчик, в каком мире ты живешь?

Щеки Ронана покраснели.

— Я живу в реальном мире, — выплюнул он. — Там люди должны работать за то, что получают, а не получать все на блюдечке, потому что они в Академии.

— Правда? — я приподнял бровь, склонив голову набок, чтобы его рассмотреть. — Судя по всему, нет, раз ты заблуждаешься настолько, что думаешь, будто мне все досталось на халяву, особенно когда ты называешь девушек «свободной целью». — Покачав головой, добавил: — Они — девушки, Макгэрри, а не карточки покемонов.

— Боже, ты думаешь, что ты такой крут, да? — он вырвался, стиснув челюсть. — Думаешь, что ты чертовски великолепен! Но нет, ты не такой.

Над его выходкой мне стало скучно, я покачал головой и дал ему возможность отступить:

— Отвали, мальчик. Я сегодня в эту игру играть не буду.

— Почему бы тебе не сделать нам всем одолжение и не отвалить, Джонни! — он взревел, лицо стало неприятного фиолетового оттенка. — Хотелось бы, чтобы ты просто уехал к молодежи и все! Разве не для этого ты в Академии? Чтобы подготовиться? Подняться по рангу и получить контракт? — Он глубоко вздохнул и зашипел: — Тогда уезжай, свали из Томмена, бери свои контракты и отвали к черту!

— Образование очень важно, Ронан, — я улыбнулся, наслаждаясь его ненавистью. — Академия учит нас этому.

— Бьюсь об заклад, ирландские тренеры тебя даже не хотят, — с вызовом сказал он. — Вся эта болтовня про твое присоединение к U20 летом — это все выдумка.

— Мальчик, тебе лучше сейчас уйти, — вздохнул Хьюи Биггс, наш номер десять и мой хороший друг. — Ты выглядишь полным клоуном.

— Я? — прорычал Ронан, сверля Хьюи взглядом. — А он, ублюдок, ходит по городу, как будто владеет им, получает особое отношение от учителей и раздает приказы вам всем. И вы это просто терпите!

— А ты воняешь здесь своей завистью, — лениво парировал Хьюи. — Давай, заканчивай, мальчик, — он провел рукой по своим светлым волосам и подошел ко мне с Гибсом. — Ты выглядишь полным идиотом.

— Перестань называть меня мальчиком! — ревел Ронан, голос срывался, когда он бросился к нам. — Я не какой-то ребенок!

Ни я, ни Гибс, ни Хьюи не шевельнулись, наблюдая за его истерикой.

Ронан доставлял проблемы команде с сентября: нарушал порядок, ломал иерархию, делал глупые выходки на поле, которые чуть не стоили нам нескольких матчей.

Этот его всплеск гнева не был первым.

Это было всего лишь очередное в длинном списке.

Он был нелеп и требовал усмирения.

Если его дядя не собирался этим заняться, тогда это должен был сделать я.

— Он твой капитан, — вставил Патрик Фили, к моему удивлению, когда он и несколько других ребят встали передо мной, блокируя жалкие попытки Макгэрри показать власть и показывая поддержку мне. — Прояви хоть немного уважения, Макгэрри.

Вот черт.

Мне стало стыдно.

Я посмотрел на Фили, глаза полные сожаления за свои прежние выходки на поле.

Взгляд, который он мне бросил, говорил, что для него это уже в прошлом.

Мне все равно не давало покоя.

Макгэрри был прав в одном: мне действительно доставалось в городе больше других.

Я работал как зверь на поле и получал щедрое вознаграждение вне его.

Я бы использовал это, чтобы купить Фили пинту в Биддис на выходных — Гибси и Хьюи тоже.

— Иди домой к мамочке, Ронан, — приказал Гибс, подталкивая его к выходу из раздевалки. — Может, она достанет твои Лего. — Открыв дверь одной рукой, он выталкивал его другой. — Ты еще не готов играть с большими мальчиками.

— Бьюсь об заклад, что Шэннон не скажет такого, — злобно усмехнулся Ронан, возвращаясь в комнату. — Или, точнее, она не сможет, — его взгляд уперся в меня. — Когда мой член будет у нее во рту.

— Продолжай так говорить о ней, — я зашипел, сжимая кулаки. — Я с радостью найду повод оторвать тебе голову.

— Сегодня утром я сидел за ней на уроке французского, — насмехаясь, сказал он. — Если бы я знал, что у нее под юбкой, я бы был дружелюбнее. — Подмигнув, добавил: — Всегда есть завтра.

— И вот так, ребята, вы подписываете себе смертный приговор, — пробормотал Хьюи, разводя руками. — Ты глупый маленький идиот.

Никто не пытался остановить меня, когда я кинулся на Ронана.

Никто не смел.

Я набрался предела терпения, и ребята это знали.

— Теперь слушай меня, ты маленький ублюдок, — я прошипел, обхватив его за горло и затолкав обратно в комнату, закрывая дверь свободной рукой. — И слушай внимательно, потому что я скажу это только один раз.

Прижав Ронана к бетонной стене, я встал перед ним, возвышаясь на добрых шесть дюймов.

— Тебе я не нравлюсь. Я понимаю. Я тоже не особенно тебя люблю, — я сжимал его горло достаточно, чтобы дышать было тяжело, но не до потери циркуляции. — Ты не обязан меня любить, но как капитан команды ты будешь уважать мою власть на поле.

В пять футов десять дюймов и шестнадцать лет Ронан был немаленьким, но в семнадцать, ростом шесть футов три, я был большим парнем.

Вне поля я редко использовал свой размер для запугивания, но сейчас использовал.

Меня достал этот ребенок и его рот. Он не имел ни малейшего уважения, и, черт возьми, я мог терпеть его дерьмовое отношение ко мне, но не к ней.

Ее уязвимый взгляд толкал меня вперед, заставляя терять контроль над собой.

— Когда я что-то говорю своей команде, — добавил я, рыча, — когда я предупреждаю тебя оставить уязвимую девушку в покое, я ожидаю, что ты примешь это всерьез. Я ожидаю твоего подчинения. Я не ожидаю твоего дерзкого возражения и неповиновения. — Легкий хрип слышался из горла Ронана, я ослабил хватку, но держал руку. — Понятно?

— Пошел ты, — прорычал Ронан, задыхаясь. — Ты не можешь мне приказывать. Ты не мой папа!

Этот ублюдок.

Он был полон решимости сопротивляться даже тогда, когда не мог выиграть.

— Я твой папочка на поле, сука, — я темно улыбнулся и сжал, перекрыв доступ воздуха. — Ты этого не видишь, потому что ты зазнавшийся, нарциссический маленький идиот. — Я сжал сильнее. — Но они видят. — Я махнул рукой, показывая на команду, все стояли в стороне. — Каждый из них. Все понимают. Все знают, что я тобой командую. — Продолжай, и неважно, кто твой родственник, с команды ты уйдешь. А к девушке ни шагу — бог тебе не поможет.

Решив, что он достаточно напуган, я отпустил горло и сделал шаг назад.

— Итак, — сложив руки на груди, я уставился на него и спросил: — Мы поняли друг друга?

— Да, — пролепетал Ронан, все еще глядя на меня злобно.

Мне было все равно.

Пусть он смотрит на меня так, как хочет.

Пусть он колет иголки в вуду-версию меня и ненавидит меня до конца своих дней — мне было плевать.

Все, что мне было нужно от него, — это его подчинение.

— Все ясно? — выплюнул он.

— Молодец, — я похлопал его по щекам и ухмыльнулся. — А теперь иди к черту.

Ронан продолжал бормотать свои недовольства, но так тихо, что я повернулся к нему спиной и направился к пустым душам, решив смыть раздражение горячей водой.

— Джонни, можно с тобой переговорить? — спросил Кормак Райан, наш крайний вингер номер 11, следуя за мной в душевую.

Я резко развернулся и уставился на него, пальцы соскользнули с пояса шорт.

— Можно подождать? — спросил я, сжатый и напряженный, сквозь стиснутые зубы, наблюдая за ним.

Раздражение вспыхнуло во мне при виде его, и я прекрасно понимал, о чем он хочет говорить — или, точнее, о ком.

Белла.

Время для разговоров было месяцы назад.

Сейчас, в моем настроении, шанс на спокойный разговор был минимален.

Кормак, казалось, это понял, кивнул и отступил от двери.

— Да, ничего, — проглотил он, отступая. — Я как-нибудь потом.

— Ага, — сухо ответил я, наблюдая, как он уходит. — Да, как-нибудь.

Покачав головой, я снял одежду и зашел в душевую кабинку.

Повернув хромированную насадку, я встал под поток ледяной воды и ждал, пока она не станет горячей.

Приложив ладонь к плитке, я опустил голову и выдохнул с раздражением.

Мне не нужен был еще один конфликт.

В этом сезоне было крайне важно держать нос по ветру, даже в этой отвратительной школьной лиге.

Плохо бы выглядело, если бы я избил собственных товарищей по команде.

Даже когда пальцы сами тянулись к этому.

Ребята уже давно разошлись по классам, когда я закончил душ, оставив меня одного в раздевалке.

Я не торопился обратно в класс, предпочтя сначала быстро перекусить и выпить заранее приготовленный протеиновый коктейль.

И только после еды я заметил синий пакет со льдом на своей спортивной сумке. На нем была маленькая записка: «Охлади яйца, капитан».

Чертов Гибси.

Я покачал головой, сел на скамейку и схватил пакет со льдом.

Обмотав его старой футболкой, я достал полотенце и сделал ровно то, что было написано в записке.

Когда закончил со льдом, я неторопливо стал осматривать несколько своих давних травм, самой тревожной была воспаленная шрама на внутренней части паха.

Кожа была горячей, зудела, опухла и выглядела отвратительно.

Игнорировать травму было обычным делом для парня в моей ситуации, но после восемнадцати месяцев мучений с хронической травмой паха я, наконец, согласился на операцию в декабре.

Четыре дня на спине в больнице, корчась от боли после инфекции, было ужасом, но последние три недели послеоперационной реабилитации были настоящей пыткой.

По словам врача, мое тело заживало нормально, и он разрешил мне играть — в основном потому, что я беззастенчиво лгал, — но синяки и изменения цвета кожи на бедрах и в интимной зоне были впечатляющим зрелищем.

И, черт возьми, это болело там, где не стоило бы.

Член, яйца, пах, бедра.

Каждая часть меня болела.

Все время.

Я не был уверен, болят ли яйца больше от травмы или от желания разрядки.

Кроме родителей и тренеров, только Гибси знал подробности моей операции — отсюда и пакет со льдом.

Он был моим лучшим другом с момента переезда в Корк. Даже несмотря на то, что он был огромным, светловолосым идиотом с привычкой сводить с ума школьных администраторов и раздражать меня своей безразличной манерой, я знал, что могу доверять ему.

Знание того, что он может хранить секреты, было единственной причиной, почему я ему рассказал.

Обычно я держал такое при себе.

Делиться деталями травмы — рискованно, и это гарантированно привлекло бы внимание соперников.

Плюс, это было стыдно.

Я был уверенным в себе человеком по природе, но ходить с неработающим членом — без какого-либо выхода — серьезно подорвало мою самооценку.

Меня трогали и исследовали чаще, чем я хотел вспоминать, — и это было совсем не весело.

С эрекцией после операции проблем не было; проблема была в ужасной, жгучей боли при возбуждении.

Эту неприятную истину я узнал самым горьким способом после просмотра порно одним субботний день, что закончилось унизительным визитом в отделение неотложной помощи.

Было 26 декабря, десять дней после операции. Я весь день предавался саможалению, получая кучу сообщений от ребят, спрашивающих, пойду ли я в паб. Поэтому, я лег в кровать и включил порно, чтобы поднять себе настроение.

Сразу как только актриса показала грудь, член тут же стал стоять.

Чувствуя легкое неудобство, я начал ласкать себя, стараясь не задеть швы на паху.

Две минуты спустя я понял, какую ужасную ошибку совершил.

Проблема возникла, когда я был близок к оргазму.

Яйца сжались, как обычно, когда кровь приливает к головке члена, но мышцы бедер и паха начали сокращаться и судорожно сводить — и это было крайне больно.

Жгучая боль, пронзившая тело, была такой сильной, что я закричал и тут же вырвал на простыни.

Боль была невообразимой.

Ее можно описать так: будто тебя бьют по яйцам, одновременно прижигая член раскаленным электрическим прутом.

К сожалению, визуальные и аудиоэффекты порно сделали невозможным остановить процесс.

Я рухнул на пол, пополз к телевизору с намерением пробить экран кулаком.

Именно в этот момент в комнату ворвалась мать.

Ей пришлось помочь мне одеться, несмотря на эрекцию, и срочно отвезти в больницу, где врач строго отчитал меня за вмешательство в себя.

Он использовал именно эти слова, прежде чем перейти к длинному, пугающему монологу о последствиях раннего самоудовлетворения и возможных долгосрочных проблемах для моего члена — при маме рядом.

Семь часов, анализ крови, доза морфина, смотр яичек, — и меня отправили домой с антибиотиками и строгим запретом трогать член.

Прошло две недели, и я до сих пор не прикасался к нему.

Я был травмирован.

Я был сломленным человеком.

Я знал, что должен быть благодарен за отсутствие долгосрочного повреждения, и буду, когда все заживет, но сейчас я был раздраженным почти-восемнадцатилетним с сломанным членом и подбитой самооценкой.

Чертов Ронан Макгэрри думал, что мне все досталось на блюдечке.

Если бы он понял, какие жертвы я приносил и какие пределы тела я испытывал, сомневаюсь, что он так думал бы.

Хотя, может, и думал.

Он был так зол на меня, что, по моему мнению, ничто не могло бы остановить его кампанию «ненависть к Джонни».

Но мне было плевать.

У меня оставалось меньше двух лет в этой школе и, возможно, еще год в Академии.

После этого я уйду из Баллигина, оставив всех завистливых Ронанов Макгэрри позади.

Растянув ноги, я аккуратно растер пах противовоспалительным гелем, стиснув губы, чтобы не вскрикнуть от боли.

Сжав глаза, я заставил руки двигаться по бедрам, выполняя упражнения после каждой тренировки, как велел физиотерапевт.

Когда все было сделано, и я был уверен, что не упаду от боли, я перешел к плечам, локтям и лодыжкам, упаковав и закрепив все старые травмы, как прилежный ученик.

Поверьте или нет, мое тело было в отличной форме.

Травмы за одиннадцать лет игры в регби, включая разрыв аппендикса и кучу переломов, были ничтожными по сравнению с травмами некоторых ребят в Академии.

Хорошо для меня, учитывая, что я был на пороге перспективного контракта и профессиональной карьеры.

Чтобы достичь этого, я должен был быть близок к совершенству во всем.

Это означало — выступать на поле, поддерживать здоровье и физически, и психически, и держать нос — и член — чистым.

Защита была обязательной, учитывая требования Академии: время было решающим, и ни при каких обстоятельствах нельзя было отвлекаться на девушку или связываться с беременностью.

Черт возьми.

Я лучше отрежу свой неработающий член, чем позволю себе попасть в такую ловушку.

Презервативы и контрацептивы были обязательны.

Я всегда носил их с собой, и если девушка не была на таблетках или не предохранялась иным способом , или я не доверял ей, я всегда использовал презерватив.

Никакого риска.

Без исключений.

Хотя теперь это уже не имело значения, подумал я, глядя на свои избитые яйца.

Помимо того чтобы остаться без детей и ЗППП, я должен был поддерживать оценки.

Все зависело от впечатления для скаутов и потенциальных клубов — им нужна была видимая «совершенность».

Им нужны были лучшие игроки из лучших школ и топовых университетов страны.

Им нужны были медали и серебро, и на поле, и в учебе.

Это была утомительная работа, но я делал все, что мог.

К счастью, я хорошо учился.

Мне не нравилось ходить в школу, но я был в ней хорош.

Все мои предметы — только профильные, и я всегда имел оценки от А+ до А-, кроме естествознания, где был неохотным троечником.

Я просто ненавидел этот предмет.

Меня коробило даже от мысли о периодической таблице.

Я не заботился о науке, и это был единственный предмет, на котором я всегда спал.

Не удивительно, что, когда пришло время выбирать предметы для экзамена, я избегал все три научных дисциплины, как черт ладана.

Биология, химия и физика — пусть оставят для умников.

Я выбрал бизнес и бухгалтерию.

Неожиданная страсть для регбиста, но именно мое направление.

Я получу обычную степень в бизнесе, буду играть до тридцати, уйду до того, как тело окончательно сдаст, а затем займусь магистратурой.

Все было распланировано.

Без изменений.

Без девушек.

И никакого места для травм.

Мои жизненные выборы и строгий режим выводили маму из себя в эпических масштабах.

Я знал, что маме не нравился мой образ жизни, и она постоянно пилила меня.

Она говорила, что я ограничен.

Что я упускаю так много в жизни.

Она умоляла меня быть ребенком.

Проблема была в том, что я не был ребенком с десяти лет.

Когда регби стало для меня всем, я оставил детские глупости позади, а мои детские мечты играть в регби превратились в сосредоточенную, голодную, одержимую страсть.

Я провел последние семь лет в режиме «зверя» 24/7 и имел физическую форму и размеры, чтобы это доказать.

С отцом было проще.

Он успокаивал мою маму и уговаривал ее меньше переживать — говоря, что могло быть и хуже. Я мог бы ходить по вечерам навеселе после школы или напиваться с друзьями в пабе.

Вместо этого я тренировался.

Дни уходили на учебу, после обеда — на поле, вечера — в спортзале, а выходные — чередование всех трех занятий.

Черт возьми, я не мог вспомнить, когда в последний раз пропускал спортзал ради вечеринки с ребятами или ел мороженое, не думая о калориях и макронутриентах.

Я ел правильно, тренировал себя упорно и следовал каждому указанию тренеров.

Это был тяжелый образ жизни, но выбранный мною.

Я доверял себе и стремился к мечте с неумолимой настойчивостью, радуясь, что почти достиг цели.

Пока не достигну — а я достигну — я продолжу жертвовать всем и оставаться сосредоточенным, преданным и не отвлекаться на ерунду, подростковые драмы.

Именно поэтому я был таким раздраженным.

Девушка, черт возьми, женщина, которую я знал меньше двух часов, умудрилась сделать то, чего никто никогда не делал: выбить меня из колеи.

Шэннон, словно река, была в моих мыслях, и мне это не нравилось.

Мне не нравилось, что она занимает ценное место в моей голове.

Время, которое я не мог тратить ни на что — ни на кого — кроме регби.

— Ее уже выгнали из БМШ за словесные и физические нападения. А что происходит в ее первый день в Томмен? Это!

— Вы же уверяли меня, что в этой школе такого не произойдет, а посмотрите, что случилось в первый день!

— Шэннон, я больше не знаю, что с тобой делать. Честно, не знаю, детка. Я думала, здесь для тебя будет по-другому.

Что, черт возьми, происходит?

Что с ней случилось?

И почему, черт возьми, я так зациклился на ней?

Я едва знал эту девушку.

Меня не должно волновать.

Черт возьми, мне нужно жить своей жизнью.

Начать смотреть какие-нибудь реалити-шоу — хоть что-то, чтобы забыть сегодняшний день и ее одинокие голубые глаза.

Принуждая себя ее игнорировать, я сосредоточился на лечении своих травм, при этом обдумывая стратегию и тактику на матч в пятницу.

Когда я полностью привел себя в порядок и надел школьную форму, я проверил время на телефоне и понял, что если поспешу, успею на последний урок.

Я пробежал глазами несколько новых сообщений от Беллы, спрашивавшей, как я себя чувствую и хочу ли встретиться.

Я быстро ответил, что все еще не в строю, и ждал ее ответа.

Он пришел почти сразу, а потом еще несколько сообщений:

— Мне это надоело, Джонни.

— Мне не нравится, когда меня игнорируют.

— Все о тебе говорят.

— Говорят, что твои выступления на поле катятся к черту.

— Это попало в газеты.

— Говорят, что ты теряешь форму.

— Я согласна.

— Ты бесполезный идиот, и у тебя бесполезный член.

— Я знаю, что с тобой все в порядке.

— Ты просто пытаешься избежать того, чтобы сводить меня на наградной бал в конце месяца.

— Почему ты никогда не берешь меня на такие мероприятия?

— Я ни о чем не прошу.

— Если ты не начнешь ценить меня, я знаю массу ребят, кто будет…

Я глубоко вздохнул и быстро прочел каждое сообщение.

Да, это выходило из-под контроля.

Я чувствовал, как петля затягивается на шее.

Я быстро написал: «Делай, что хочешь. Я не твой надзиратель», выключил телефон и пошел обратно в школу, заглянув в офис.

— Джонни! — протянула секретарша Ди, когда я вошел. — Уже вернулся? — Она оценивающе оглядела меня. — Мистер Туми тебя не вызывал, дорогой.

Наша школьная секретарша была маленькой женщиной лет двадцати с лишним, с обесцвеченными волосами, слабостью к подросткам и особой слабостью к регбистам.

Голубые глаза с чересчур черной подводкой и густой тушью, смешанной с тоннами тонального крема, и кроваво-красные губы.

Она была не уродливой.

Фигура приятная, и попка — отличная.

Но это был случай «овца под шкуру ягненка».

Несмотря на ее попытки флирта и явную неподобающую манеру, она мне нравилась . Она помогала мне не раз: подписывала выход из классов, прикрывала отсутствие, скрывала проступки и всю эту кучу компромата, который мог бы плохо выглядеть на мне.

В третьем году, когда я вернулся с тренировочного лагеря, я оставил ей футболку сборной Ирландии с подписями команды.

Это был спонтанный знак благодарности, зная, сколько усилий она приложила, чтобы убедить Совет образования отменить обязательный устный экзамен, который я пропустил.

Футболка лежала в моей спортивной сумке, я просто отдал ее ей, чувствуя, что должен как-то отблагодарить.

С тех пор она была моим главным союзником, делая массу, порой сомнительных с моральной точки зрения, одолжений.

А я, в свою очередь, доставал ей билеты на игры, когда мог.

У нас были хорошие договоренности.

— Я пришел к тебе, Ди, — сказал я с кокетливым подмигиванием, сдерживая желание убежать от школьной хищницы, подошел к стойке и улыбнулся. — Надеюсь, ты сможешь мне помочь с кое-чем.

— Я всегда готова помочь своему любимому «всезвездному» игроку, — замурлыкала она. — В чем угодно.

— Ценю, — ответил я, сдерживая дрожь, когда она провела своими длинными, огненно-красными ногтями по моим костяшкам. — У тебя есть конверт?

— Конверт? — удивленно подняла брови. — Ой… — пробормотала она, немного уныло.

Она порылась за стойкой и положила простой коричневый конверт на стол.

Я достал кошелек, вложил туда две купюры по 50 евро.

— У тебя есть ручка? — спросил я.

Она с легким фырканием протянула мне.

— Ты просто спасла мне жизнь, — пробормотал я и быстро написал заметку на конверте, затем оставил ручку на столе.

— Это все?

— На самом деле, нет.

Я положил локти на стойку, перебирая конверт руками, улыбнулся ей.

Ну что ж…

— Я ищу информацию об одной ученице.

Ди нахмурилась. — Информацию о ученице?

— Да, — кивнул я, расширяя улыбку. — Шэннон Линч.

Кого я обманывал, отвлекаясь на реалити-шоу?

Я по природе был одержимым, с одной целью — и сейчас она была полностью направлена на нее.

Мне нужно было знать больше.

Мне нужно было больше.

Я не был дураком, чтобы думать, что это не важно.

Или что моя реакция на Макгэрри в раздевалке раньше не имеет значения.

Важно, что она смогла сделать это со мной.

Важно, что через несколько часов я все еще о ней думал, интересовался ею, и, неизбежно, переживал.

Важно, что она имела значение, когда раньше никто не имел значения.

Черт, теперь я запутался во всех этих «важностях».

— О, Джонни, — прикусила губу Ди, нахмурилась, возвращая меня в реальность. — Не уверена… Мистер Туми ясно сказал, что у тебя не должно быть контакта с Линч… — ее голос прервался, она достала блокнот. — Видишь? — она ткнула пальцем в записи. — Все написано. Ее мать требовала твоей дисквалификации после инцидента на поле. Она называет это нападением. Мистеру Туми пришлось долго убеждать ее не звонить в полицию…

— Ди, — мурлыкнул я, скрывая раздражение за попыткой быть обаятельным. — Ты же знаешь меня. Я никогда не причиню девушке вреда.

— Конечно, нет, — вздохнула она, глядя на меня. — Ты хороший мальчик.

— И ты очень добра ко мне, — наклонился ближе, накрыл ее руку своей и прошептал: — Все, что мне нужно — это рассказать, что ты знаешь о ней, или, лучше, показать мне ее досье.

— Ни за что, Джонни, — откусила Ди, прикусывая нижнюю губу. — Если кто узнает, моя работа будет под угрозой.

— Думаешь, я тебя подставлю, Ди? — подбадривал я, слегка качнув головой. — Пусть это будет нашим секретом.

Боже, я был полным идиотом, играя на чувствах бедной женщины.

Но мне нужно было это досье, черт возьми.

Я жаждал узнать о Шэннон — особенно о том, что с ней случилось в старой школе.

Слова мистера Туми подняли любопытство в моей голове, и я умирал, чтобы узнать.

— Извини, дорогой, — сказала Ди, сжатые губы. — На этот раз я не могу помочь. Мне нужна эта работа.

Раздраженный, я сжал челюсть и попробовал снова: — Можешь хотя бы дать номер ее шкафчика?

Глаза Ди сузились. — Зачем тебе это?

— Просто нужно, — сказал я, теперь с жестким тоном.

Я был зол.

Я не привык, чтобы мне отказывали.

Когда я просил что-то, я обычно это получал.

Это был отвратительный, но мой способ жизни.

— Я уже говорила, — ответила она. — Мистер Туми сказал, что нельзя к ней подходить…

— Это же номер шкафчика, Ди, а не адрес ее дома, — рявкнул я, раздражение нарастало. — Такое ощущение, будто я убийца, судя по твоим действиям.

С тяжелым вздохом Ди кивнула и подошла к шкафу. — Ладно.

— Спасибо, — сказал я, с сарказмом.

— Но это не за бесплатно, — пробурчала она, перерывая ящики, пока не нашла нужную папку.

— Ладно.

— Я серьезно, Джонни. Не хочу проблем.

— И я тоже.

Она открыла папку, быстро пробежала глазами первую страницу и тут же захлопнула ее. — Шкафчик четыреста шестьдесят один в крыле учеников третьего года.

— Отлично, спасибо, — я записал номер на руке и направился к двери. Остановившись, повернулся и спросил: — Можешь хотя бы сказать, как она?

Ди вздохнула. — Последнее, что я слышала, ее мать везла ее в больницу на обследование.

— Обследование? — нахмурился я, тревога сжала живот. — Но она была в порядке, когда ушла? Она шла нормально? Она будет в порядке, да?

— Да, Джонни, уверена, что с ней все в порядке. — Она взяла ручку со стойки и закрыла колпачок. — Это просто предосторожность.

— Правда?

— Ага.

Неуверенно я выдал: — Стоит ли мне пойти — в больницу, то есть? — Пожав плечами, добавил: — Я же виноват, что она в больнице. Я несу ответственность.

— Определенно нет! — резко сказала Ди, с авторитетом. — Если тебе дорого здоровье, Джонни Кавана, держись подальше от этой девчонки. — Она громко вздохнула, затем тише добавила: — Честно говоря, ее мать рвется к твоей крови. Лучше держаться от нее подальше. — И тихо: — И если честно, девочка… не кажется…, — она замялась, прикусив губу, — ну, стабильной.

Я нахмурился. — Что значит «нестабильной»?

Ди покусывала ручку, выглядела неловко.

— Ди? — настаивал я. — Что ты имеешь в виду?

— Может, «нестабильной» — не совсем подходящее слово, — призналась она тихо. — Но что-то… не так с ней.

— Не так?

— Тревожная, — уточнила Ди, затем поправилась: — Проблемной. Она кажется проблемной.

Ну и дерьмо.

Может же меня угораздить зациклиться на проблемной.

— Ладно, — пробормотал я, снова поворачиваясь к двери. — Спасибо, что предупредила.

— Держись от нее подальше, Джонни, — крикнула она мне вслед. — И не сунься в больницу.

Погруженный в мысли, я вышел из кабинета с конвертом в руке.

Я брел по левому крылу главного здания, пока не дошел до ряда свежевыкрашенных голубых шкафчиков у зоны для третьекурсников.

Пробежал взглядом по номерам — искал шкафчик №461.

Когда нашел нужный, просунул конверт в узкую щель сверху металлической дверцы.

Мне было плевать, что ее мать не хочет брать деньги. Она может их хоть сжечь. Но отдать я должен был. Ей.

Перекинув школьную сумку на другое плечо, я сунул руку в карман, достал ключи от машины и решил забить на остаток уроков — пойду ждать Гибси в машине.

Да и толку сейчас от занятий?

С бизнесом я бы все равно не справился — в голове был туман: предупреждения и синие грустные глаза.

Дойдя до парковки, я открыл машину, кинул свои вещи на заднее сиденье и рухнул внутрь.

Уставший и весь в боли, я откинул сиденье и вытянул ноги.

Мысль о том, чтобы ехать в таком состоянии, когда в бедра будто огонь впивается, была неприятной, но это не главное, что меня беспокоило.

В Томмене многие жили в кампусе — ученики приезжали со всей страны и даже из Европы.

А я жил в получасе отсюда, поэтому был «дневной бродягой».

Как и большинство моих друзей.

Я знал, что Шэннон тоже из Баллилагина, но никогда раньше ее не видел.

Город не маленький, но достаточно компактный, чтобы мы могли пересечься — но, похоже, не пересеклись. Или все же пересекались, но я ее просто не запомнил.

Я был плох с лицами. Никогда не смотрел достаточно долго, чтобы запомнить. И не хотел. У меня и так было достаточно людей, которых нужно помнить. Добавлять к этому еще и чужие лица — пустая трата усилий.

До сегодняшнего дня.

Проблемная.

Так ее назвала Ди.

Но разве не все подростки немного поломанные и «проблемные» время от времени?

Я так погрузился в мысли, что не заметил ни звонка через сорок пять минут, ни потока учеников, рассаживающихся по машинам вокруг.

Только когда пассажирская дверь распахнулась, я дернулся обратно в реальность.

— Здоров, — бросил Гибси, плюхаясь на сиденье рядом. — Вижу, ты все еще придерживаешься стиля «полубомж в машине», — добавил он, отодвигая ногой какой-то бардак. Закинув сумку назад, он поморщился: — Да тут воняет, как в сортире, чувак.

— Можешь и пешком пойти дышать свежим воздухом, — проворчал я, протирая глаза. Да, я был настолько вымотан.

— Расслабься, — фыркнул Гибси и усмехнулся: — Не заводись так.

— Очень смешно, придурок, — буркнул я и автоматически прикрыл пах рукой. — Вот теперь точно можешь идти пешком.

— На вот, — он шлепнул на мои колени папку кремового цвета, — не заставляй меня ходить после того, как я тебе это достал.

Я уставился на папку. — Что «это» ?

— Подарочек, — сказал Гибси, поправляя козырек.

— Домашка? Ого, спасибо, блин, огромное.

— Это личное дело той самой Шэннон, — уточнил он, закатывая рукава. — Уверен, что твоя зацикленная башка как раз его искала.

Ну чтоб меня.

По телу прошел странный рывок возбуждения — и волнения — когда я посмотрел на папку.

Мой лучший друг знал меня слишком хорошо.

— Когда ты не вернулся на урок после тренировки, я решил, что ты торчишь тут, дуешься или сохнешь по ней, — он пожал плечами. — Или как там назвать то, что ты творил в раздевалке.

— Я не дуюсь.

Он фыркнул.

— Я не дуюсь, придурок, — огрызнулся я. — И не сохну. Ничего подобного. Я просто…

— Теряешь голову? — подсказал Гибси с хищной ухмылкой. — Забей. Со всеми бывает.

— С чего бы я терял голову? — рявкнул я. — Я ничего не…

— Ладно-ладно, — поднял он руки, но по голосу было ясно — ни капли он не извиняется. — Значит, ошибся. Дай папку, я отнесу назад.

Он потянулся к ней, но я выхватил. — Чего? Нет!

Гибси расхохотался, дальше уже ничего не говоря.

Ухмылка сказала все.

— Как ты уговорил Ди отдать это? — сменил я тему.

— А как ты думаешь?

Меня передернуло. — Иисус…

— Да не все так плохо, — самодовольно сказал Гибси. — Дама сосет как пылесос, а риск быть пойманным только добавляет остроты.

Я поднял руку. — Мне это знать не нужно.

Он хмыкнул: — Ты и так знал.

— Да, — тяжело вздохнул я. — Но слышать повторно — точно не хотелось.

— Блин, — пробормотал он, оттягивая ворот рубашки, чтобы рассмотреть шею в зеркальце. — Всегда по шее.

Не удовлетворившись, он повернул зеркало заднего вида и простонал.

— Видишь, какие жертвы я ради тебя приношу? — сказал он.

Я увидел фиолетовый засос на его шее.

— Надеюсь, там внутри будет что-то стоящее, — проворчал он.

Я открыл папку — первая страница заставила меня нахмуриться.

— Ты читал? — спросил я.

— Нет.

— Почему?

— Потому, — ответил он, копаясь в кармане. — Не мое дело. — Он вытащил пачку сигарет и зажигалку. — Я бешусь без никотина. — Вышел из машины, наклонился обратно и добавил: — Оргазмы на меня так действуют. — И хлопнул дверью.

Покачав головой, я снова взглянул на папку — и погрузился в чтение.

Страница за страницей — отчеты, инциденты, показания. Аккуратно напечатанные строки, фиксирующие каждый ужас, через который прошла Шэннон в своей старой школе.

Их было много. Очень много.

Четырнадцать страниц формата A4.

С обеих сторон.

Через несколько страниц я увидел ее оценки — от стабильной «С» в начале первого года до «D» и «E» к концу второго.

Прикреплены заметки учителей: мягкая, старательная, прилежная.

Заметки мне были не нужны. Все и так стало ясно на первой странице.

Она была жертвой травли.

Ей отрезали хвостик в первом классе. В тринадцать.

Наказание — неделя отстранения.

Неделя отдыха, блин, за то, что срезали девочке волосы.

Девчонки.

Да они же гады конченные.

И кто после этого ожидает, что она сможет нормально учиться в таком аду?

Что не так с этими людьми?

Что за башкой у учителей?

О чем думали ее родители, оставляя ее там еще два года?

Чем дальше я читал, тем сильнее мутило.

Инцидент на физкультуре — кровотечение из носа.

Рвота в туалете.

Инцидент в столярке — клеевой пистолет.

Проблема после уроков — девочки из третьего класса.

Снова рвота.

Проблема до уроков — девочки из четвертого класса.

Отказ ехать на ночной «тимбилдинг». Да они издеваются?

Бесконечные эпизоды рвоты.

Направление к школьному психологу.

Старший брат подал четвертую жалобу.

Старший брат должен был найти взрослых девчонок и заставить их выбить всю дурь из этих тварей.

Граффити в туалете.

Нападение на школьном дворе — брат отстранен.

Наверное, сам разобрался.

Учителя фиксировали ее одиночество.

Серьезное избиение тремя старшеклассницами — вызвана полиция.

Неудивительно.

Брат отстранен снова — за вмешательство.

Отчислена из школы по просьбе матери.

Наконец-то.

Запрос документов от директора колледжа Томмена.

Слово «ужас» не передавало и половины того, что я чувствовал.

«Злюсь» — тоже мимо.

Отвращение. Шок. Ярость — вот что во мне кипело.

Господи, это читалось как досье на жертву домашнего насилия.

Не удивительно, что ее мать сегодня сорвалась.

На ее месте я бы сделал куда больше.

И теперь мне было еще противнее от того, что я сам причинил ей боль.

Кто вообще творил такое?

Что это за чудовища?

— Ну? — голос Гибси вырвал меня из мыслей, когда он снова сел в машину, пропахший сигаретами. — Нашел, что хотел?

— Да, — выдохнул я, возвращая ему папку и заводя двигатель. — Нашел.

Он вопросительно посмотрел. — И?

Я уставился на дорогу. — И что?

— Ты злишься.

— Все нормально. — Мне нужно было что-то сделать: бить штангу, бегать, что угодно, лишь бы выпустить бурю, копившуюся внутри.

— Ты уверен?

— Да. — Резко выехав с парковки, я переключил вторую, потом третью скорость, проигнорировав знак «Осторожно, дети».

Иногда мы тренировались в моем гараже, но сейчас тридцатиминутная поездка до городского зала была как раз тем, что мне нужно.

Да, я перешел черту — нарушил ее личное пространство. Но не жалел.

Черт, я ведь чувствовал, что она уязвима.

То чувство, что накрыло меня сегодня?

Эта боль в ее глазах?

Она была настоящей. Реальной. Я узнал ее. И теперь мог что-то сделать.

Я мог предотвратить повторение всего этого.

И больше этого не будет.

Не при мне.