ГЛАВА 20

Мама знает лучше — только в кино

Шэннон

Когда я проснулась в среду утром, чтобы идти в школу, мама уже ждала меня.

В спешке покинуть дом — и уйти подальше от отца — я чуть не прошла мимо нее.

Только когда остановилась в прихожей, чтобы взять пальто, я заметила ее: она сидела за кухонным столом, сжав в руках кружку с кофе.

— Мам? — нахмурилась я.

Она выглядела изможденной: темные круги под глазами, бледное, изнуренное лицо.

На ней был старый, поцарапанный, в горошек халат — последний рождественский подарок Даррена, прежде чем он ушел.

Я оставила пальто на перилах и подошла к кухне.

— Ты что, не спала?

— Шэннон, — признала она, слабо улыбнувшись. — Садись со мной на минутку.

Я села, потому что было необычно видеть ее так рано, и я знала — что-то не так.

Я проверила часы, чтобы убедиться, что случайно не проспала.

05:45.

Нет, я была рано, и что-то определенно не так.

Сдвинув стул, я уселась напротив и спросила:

— Что случилось, мам?

— Разве я не могу встать, чтобы проводить тебя в школу?

Нет.

На самом деле — нет.

Мой молчаливый ответ, должно быть, сказал больше любых слов, потому что мама отставила кружку и взяла меня за руку.

— Шэннон, — наконец сказала она, — я знаю, что тебе кажется, будто мы… что иногда твой отец не очень… Я просто хочу, чтобы ты знала: я люблю всех своих детей одинаково, но ты для меня особенная.

Это была ложь.

Я не была для нее особенной.

Даррен был ее любимцем, и после его ухода мама уже никогда не была прежней.

На самом деле, между сменами на работе и заботой о младших детях, она едва ли замечала меня.

Я любила маму, искренне любила, но это не мешало мне обижаться на ее слабость. Очень сильно.

Неловко, я выскользнула из ее рук и спросила:

— Ты подписала разрешение на поездку в Донегол?

Я знала, что нет.

Бумага все еще лежала на хлебнице — неподписанная.

— Мне не комфортно, что ты так далеко от дома, Шэннон, — объяснила она, пережевывая нижнюю губу. — Донегол далеко.

Именно.

— Я хочу поехать, мам, — прошептала я. — Клэр и Лиззи едут, и я очень хочу. Нужно сдать форму до пятницы, иначе меня не пустят.

Ладно, это была ложь — до конца каникул еще оставалось время, но давление на нее — единственный шанс заставить подписать форму.

— А если с тобой что-то случится там? — предложила мама. — Если кто-то на тебя нападет?

— Больше шансов, что это случится здесь, дома, — пробормотала я.

Мама вздрогнула.

— Шэннон…

— Он рассказывал тебе, что произошло прошлой ночью? — вырвалось у меня. Я знала, что это то, о чем она хочет поговорить — чтобы убедиться, что я не расскажу.

Выпрямив плечи, я уставилась на маму:

— Он рассказал, что сделал Джоуи?

— У него есть имя, — сказала мама сжатым голосом.

— Он рассказал? — сухо спросила я.

— Да, твой отец рассказал мне, что произошло, — наконец ответила она.

— И все? — откинулась в кресле, изучая ее лицо. — Это все, что ты скажешь по этому поводу?

— Шэннон, все сложно, — вздохнула мама и опустила голову. — Сейчас на нас давит много проблем: скоро будет малыш, твой отец без работы, деньги на исходе…

— Он рассек губу Джоуи, мам! — я проглотила комок в горле. — Из-за пакета печенья. И если он переживает за деньги, может, стоит перестать играть и тратить детские карманные деньги на алкоголь?!

Мама вздрогнула, но мне было важно сказать это.

Это нужно было сказать.

Я только хотела, чтобы она начала слушать.

— Твой отец сказал, что ты опоздала из школы, — продолжала она. — Он очень расстроился из-за фотографии в газете…

— Это была школьная фотография!

— С мальчиком?

— О боже, — закричала я. — Ты туда же.

— Нет, — покачала головой мама. — Конечно нет. Я понимаю, но твой отец сильно расстроился. Ты же знаешь, как он бывает…

— Значит, это моя вина, что он избил брата и пытался меня задушить? — я сдерживала рыдание. — За то, что я пришла домой поздно, или за школьную фотографию, или за переезд в Томмен? Что именно, мам? Или все, что я делаю, неправильно? Я виновата во всем, что идет не так в этой семье?

— Нет, конечно, это не твоя вина, Шэннон, — быстро попыталась оправдаться она. — Ты ни в чем не виновата, твой отец тебя очень любит. Но ты понимаешь, что он боится, что ты станешь как я… И у него с Джоуи сложные отношения, — она пыталась оправдать отца, — Джоуи знает, что не стоит его злить…

Я покачала головой.

— Хватит его оправдывать, — прошипела, стараясь не разбудить человека, который с 13 марта 1989 года каждый день портил мне жизнь. — Просто перестань, мам! Ничто, что ты говоришь, не помогает. Все повторяется снова и снова. Так что просто перестань оправдывать.

— Я делаю все, что могу, Шэннон, — шептала мама.

— Для кого, мам?

Ее глаза вспыхнули гневом:

— Для семьи, — сказала она.

— Для него, — пробормотала я.

Мама вздрогнула, но я не отменила слова.

Это была правда.

— Ты не можешь так со мной разговаривать, — воскликнула она. — Ты не представляешь, как тяжело возвращаться домой каждый вечер в зону боевых действий.

Я промолчала.

Мне нечего было сказать.

Если она правда думает, что я не знаю, что значит жить в зоне войны, значит, она заблуждается и пренебрегает мной.

— Я устала от всего этого, Шэннон, — сказала она. — Я измотана такой жизнью. И мне надоело, что меня судят собственные дети.

— Ну, присоединяйся к клубу, мам, — отрезала я. — Нам всем надоела такая жизнь.

— Не дерзай, — предупредила она. — Я этого не потерплю, Шэннон. Я говорю тебе прямо: я скажу…

— Моему отцу? — закончила я за нее, с дрожащим, высоким голосом. — Вот что ты собиралась сказать, мам? Ты собираешься выдать меня ему?

— Ты должна проявить уважение, Шэннон, — зарычала она. — Я работаю как безумная, чтобы дать тебе образование, и мне чертовски неприятно, когда ты разговариваешь со мной, будто я дерьмо на твоей обуви!

— А мне неприятно, что меня называют шлюхой каждый раз, когда я переступаю порог, — вырвалось у меня, эмоции выплеснулись наружу.

Вина за то, что расстроила маму, смешивалась с годами обиды, страха и гнева.

— Потому что он так меня называет, мам, — едва слышно проглотила я. — По словам отца, я — грязная шлюха.

— Он волновался за тебя, — ответила она. — Не знал, как ты добралась домой прошлой ночью.

— Он волновался за меня, поэтому назвал шлюхой? — я потрясла головой. — Логично.

— Потому что ты на той фотографии…

— Ты видела фотографию?

— Нет.

— Если бы видела, поняла бы, что я ничего плохого не сделала! — Отмахнувшись от предательской слезы, я всхлипывая сказала: — Я ни разу не была с мальчиком, мам, и ты это знаешь. А он может звать меня шлюхой, а ты ничего не делаешь.

— Я сделала, — оправдывалась она. — Я поговорила с твоим отцом, он пообещал больше так не делать.

— Забей. — Я оттолкнула стул и быстро направилась к двери, не желая слушать объяснения мамы о поступках отца. — Забудь, мам.

Я слышала их достаточно за все эти годы.

— Мне нужно идти, — добавила я хрипло. — Не хочу снова опоздать на автобус и вызвать еще проблем.

— Стой, — предупредила она, идя за мной. — Я еще не закончила.

— А я уже, — вырвалось у меня, стряхивая ее руку с плеча.

Это было легкое прикосновение, но больнее любого удара.

Не обращая внимания на протесты матери, я вышла из кухни.

— Как ты добралась домой прошлой ночью?

Остановившись у входной двери, я развернулась к ней.

— Что?

— Твой отец думает, что тебя домой отвезла Ифа, — сказала она, с тревогой в глазах. — Но я знаю, что это не так: она работает по вторникам. Так как ты добралась домой?

— Какая разница?

— Разница есть, потому что до Томмена пятнадцать миль, Шэннон Линч, и я хочу знать, как ты проделала путь! — потребовала она. — У тебя снова проблемы? Ты специально пропустила автобус, чтобы избежать хулиганов?

— Нет, мам, в школе у меня нет проблем, — вырвалось у меня.

— Не в первый раз ты избегала автобуса, Шэннон, — возразила она, уставившись голубыми глазами. — Если есть проблемы, скажи мне. Я могу помочь.

— Я люблю Томмен, мам, мне там нравится! — Слова, которые вырвались, удивили меня, потому что были правдой.

Шокирующе, я поняла: мне действительно нравится моя новая школа.

— Тогда как ты добралась домой? — повторила она третий раз. — Скажи!

— Джонни Кавана подвез меня, — вырвалось у меня, сдерживая желание кричать. — Хорошо? Теперь довольна? Это тот парень, с которым я была на фотографии в газете. На прошлой неделе мы сфотографировались вместе, а вчера я села в его машину, и он отвез меня домой. Так что можешь бежать наверх и сказать папе, что он был прав: я, как всегда, шлюха.

Лицо мамы побелело.

— Я позвоню в школу.

— Что? — глаза расширились. — Зачем?

— Этот мальчик не должен приближаться к тебе, — выплюнула она.

— Почему нет?

— Потому что он тебя обидел, Шэннон!

— Это была случайность.

— Я звоню мистеру Туми.

Мама повернулась, чтобы вернуться на кухню за телефоном, и я побежала за ней.

— Не надо, мам, не надо!

— Дай мне телефон, Шэннон, — приказала мама, когда я вырвала его у нее из рук. — Прямо сейчас.

— Ты даже не знаешь почему! — закричала я, прижимая ее мобильный к груди.

— Мне все равно, — рявкнула мама и вырвала телефон. — Он знает правила. Ему все объяснили очень четко. Он не должен был с тобой разговаривать. Его предупреждали, Шэннон. Без всяких намеков. За то, что он сделал с тобой, его следовало бы отстранить. К тому времени, как я с ним закончу, он будет наказан.

— Джонни здесь не проблема, — с трудом выдавила я. Сердце бешено колотилось, мысль о том, что Джонни снова попадет в неприятности, закружила голову. — Он извинился за случившееся. Он заменил мою форму. Он заступился за меня в школе, когда мальчик меня донимал. Он был ко мне только хорош. Мама, только хорош.

Моя мама была не большой женщиной, но при ее росте пять футов и три дюйма и четырех с половиной месяцах беременности я в этот момент чувствовала себя крошечной.

Когда ее пальцы начали нажимать кнопки телефона, я достигла предела.

— Я опоздала на автобус! — закричала я в панике, когда она начала набирать номер. — Я боялась опоздать. Боялась вернуться домой поздно к нему. Я села в машину потому что была в отчаянии! Потому что знала, что он сделает, если я дождусь следующего автобуса!

— Шэннон, — шептала мама, остановившись на полпути, — тебе не нужно бояться возвращаться домой.

— Разве нет? — я откинула волосы с лица и указала на шрам на виске.

Тот самый, который оставил отец, когда чуть не покалечил меня бутылкой виски, когда мне было одиннадцать.

Таких шрамов было много, но она уже знала о них.

— Ты так озабочена тем, чтобы бороться с обидчиками в школе, мам, — всхлипывая, я говорила, слезы текли по щекам. — Когда самый главный из них живет прямо под этой крышей.

Мама вздрогнула, словно я ударила ее по лицу.

Я не ударила.

То, что она ощущала сейчас, было холодной, жесткой реальностью, бьющей ее прямо в лицо.

— Оставь Джонни в покое! — закричала я во все горло, голос визжал от ярости. — Он здесь ни в чем не виноват! Абсолютно ни в чем.

Мне было все равно.

Если я разбудила отца — значит, разбудила.

Если он меня побьет — я заживу.

Я уже не могла себя сдерживать, вся моя забота была направлена на парня, который не заслуживал быть втянутым в мое безумие.

— Я серьезно, мам, — предупредила я, голос дрожал. — Позвони в школу и устроишь Джонни неприятности — я расскажу им все, что ты не хочешь, чтобы они знали!

Мама схватила себя за грудь и покачала головой.

— Шэннон…

— Все, — выдавила я.

На этот раз, когда я обернулась, я не оглядывалась.

— Шэннон, подожди, — прозвучали последние слова, прежде чем я закрыла дверь перед своими проблемами.

Я подняла голову к бурному небу и закрыла глаза, ощущая, как дождь бьет по коже.

Я стояла посреди проливного мартовского ливня и молилась о божественном вмешательстве или хотя бы о небольшой передышке от ада, которым была моя семья.

Я больше не хотела возвращаться в тот дом.

Зная, что выбора нет и мне придется вернуться, я ощущала особый вид ада.

Впервые в жизни я хотела иметь безопасное место, куда можно убежать, а не от чего.

Я чувствовала, как медленно умираю в этом доме.

В своем доме.

Где должна была класть голову.

Где должна была чувствовать себя в безопасности.

Дверь за моей спиной открылась, и все мышцы тела напряглись в ожидании ужаса.

Он проснулся, и мне конец.

— Шэннон, — голос моей матери прозвучал в ушах, немного рассеяв страх, который грозил меня задушить. — Ты забыла пальто.

Я, словно камень, повернулась и увидела маму в дверях с моим пальто в руках.

— Тебе нужно пальто, — объяснила она густым тоном, указывая рукой на небо. — Прогнозируют еще один шторм.

— Тебе никогда не надоедает, мам? — спросила я, голос дрожал. — Тебе никогда не надоедает притворяться?

Ее лицо изменилось.

— Шэннон…

Она сделала шаг ко мне, я отступила три.

Я больше не могла так продолжать.

Я больше не могла так жить.

Я выложила свое сердце перед матерью.

А она волновалась из-за пальто.

— К черту это пальто, — вырвалось у меня, когда я рванула к автобусной остановке, отчаянно желая поставить хоть какое-то расстояние между собой и семьей. — К черту мою жизнь!