ГЛАВА 19

Поздние ночные проверки реальности

Шэннон

— Хороший день? — услышала я, когда переступила порог после ужасной поездки с Джонни.

Если бы кто-то другой задал мне этот вопрос, у меня бы точно был ответ. Но это был мой отец.

Он стоял в узком коридоре, с газетой, сжатой в руке, спрашивая меня о дне, а это было по-настоящему страшно.

— Ты что, совсем оглохла? — прогремел он, глядя на меня. Белки его глаз были полностью кровавыми. — Я тебе вопрос задал, девочка.

Вонь виски из его дыхания пронзила мои ощущения, а тревога взлетела до небес, пока я мысленно пыталась разобраться с происходящим.

Он получал пособие по социальным выплатам по четвергам.

Это был плохой день.

Не вторник.

Я подумала о дне недели и мысленно дала себе пощечину за неподготовленность.

Сегодня было первое марта.

И это был первый вторник месяца.

День детских пособий.

День, когда ирландское правительство выплачивало родителям ежемесячную сумму за каждого ребенка.

Что означало сотни евро, потраченные на букмекерские конторы и пабы.

Что означало недели нищеты и экономии для нашей семьи из-за неспособности моего отца контролировать себя.

Мое сердце сжалось.

Бормоча быстрый ответ, я достала ключ из замка, сунула его в пальто и обошла его огромную фигуру, собираясь стянуть пакет печенья из кухонного шкафа и бежать в безопасное убежище своей комнаты.

Собрав все силы и напрягая мозг, мне удалось добраться до кухни, но как зловонный запах, и в прямом, и в переносном смысле, отец проследовал за мной.

Он прислонился к дверному косяку, сжатая газета в руке блокировала мне выход.

— Как в школе? — прорычал он.

Я повернулась спиной, занимаясь перебором пакетиков супа и банок с фасолью, и ответила: — Нормально.

— Нормально? — насмешливо произнес он. — Мы платим четыре тысячи евро в год за «нормально»?

Вот оно.

Вот он.

— Все было хорошо, папа, — быстро вставила я. — День был продуктивным.

— Продуктивный день? — передразнил он меня, тон был насмешливый и злой. — Не умничай со мной, девочка.

— Я не умничала.

— И ты опоздала, — прорычал он, слова сливались в пьяную кляксу. — Почему ты опять опоздала?

— Я пропустила автобус… — выдавила я, в панике.

— Чертовы автобусы, — зарычал он. — Чертово частное училище. Ты боль в заднице, девочка!

Нечего было сказать, так что я молчала.

То, как он всегда называл меня «девочка», словно это было оскорблением за то, что я — женщина, сегодня меня даже не раздражало.

Я была в режиме самосохранения, понимая, что нужно делать, чтобы выйти из комнаты невредимой: терпеть его гадости, молчать и молиться, чтобы он оставил меня в покое.

— Знаешь, где твоя мать, девочка? — прорычал он.

Я снова не ответила.

Это не был настоящий вопрос.

Он просто нагнетал меня информацией перед ударом.

— Она надрывается ради тебя! — орал папа. — Работает до изнеможения, а ты — избалованная маленькая стерва, которая думает, что она лучше всех.

— Я не думаю, что я лучше всех, — пробормотала я и тут же пожалела, что подлила масла в уже горящую огнем ярости.

— Посмотри на себя, — презрительно сказал папа, размахивая рукой. — В своей чертовой дорогой школьной форме. Опаздываешь домой. Думаешь, что ты дар божий. Ты шлялась с кем-то? — он сделал несколько шатких шагов ко мне. — Вот почему опять опоздала? Завела себе парня?

Я сразу отпрянула, но не осмелилась открыть рот, чтобы защищаться.

Он бы мне все равно не поверил.

Девять раз из десяти это только усугубляло ситуацию.

А десять из десяти — отвечать ему приводило к болезненному удару по щеке.

— Вот оно, да? — насмешливо сказал он. — Ты спала с каким-нибудь пафосным регбистом с папиными деньгами из твоего дорогого Томмена. Развратилась, маленькая шлюшка!

— У меня нет парня, папа, — выдавила я.

Он резко замахнулся рукой и ударил меня по щеке скатанной газетой. — Не ври мне, девочка!

— Я не вру! — всхлипнула я, прижимая обожженную щеку.

Бить газеты по лицу может показаться не больно, но когда человек в три раза тяжелее тебя, это больно.

— Объясни это, — потребовал отец, разрывая газету, и резко пролистывая страницы, пока не остановился на спортивном разделе. — Объясни!

Слезы мешали мне видеть, и я опустила взгляд на страницу, на которую указывал папа, и кровь застыла в жилах.

Там я была, вся в цвете, улыбающаяся глупому фотографу, с Джонни, обнимающим меня за талию, все в улыбках и румянце.

Я не могла думать о фотографии и почему ее напечатали в крупнейшей газете Ирландии — я была в ужасе.

Так страшно, что я чувствовала вкус страха.

Ты умрешь, Шэннон.

Сегодня ночью он тебя убьет…

— Он капитан команды по регби, — поспешила я сказать, пытаясь придумать ложь, чтобы выбраться из предстоящей порки. — Они выиграли важный матч, — лепетала я, хватаясь за соломинку. — Мистер Туми, директор, заставил нас всех встать для фото с ним… я его даже не знаю, папа, клянусь!

Я знала, что должна была ожидать следующий шаг отца — он довел это до мастерства годами, — но когда он схватил меня за горло и прижал к холодильнику, я все равно была ошарашена.

Сжимая горло, он шипел: — Ты мне врешь…

— Я… не… — задыхаясь, пробормотала я, царапая его руки. — Папа… пожалуйста… я не могу… дышать…

Раздался звук открывающейся, а затем быстро захлопнувшейся входной двери.

Папа отпустил мое горло, и я физически расслабилась.

Задыхаясь, я отползла от него.

Через секунду в дверном проеме появился Джоуи, словно подарок от Бога, с лицом в пятнах масла и в грязном рабочем комбинезоне.

Он похлопал папу по плечу и легко оттолкнул его в сторону, а затем направился на кухню, вертя в пальцах связку ключей. — Как дела, семья? — сказал он.

Он выглядел расслабленным и звучал весело, но напряженность вокруг глаз показывала обратное.

Джоуи всегда притворялся, что ничего не случилось.

Моя стратегия — молчать.

— Джоуи, — папа признал его присутствие, слегка оживившись при появлении более доминирующего члена семьи.

Наш отец мог быть большим и горьким, но Джоуи был больше и быстрее.

— Мальчики спят? — спросил Джоуи, доставая из холодильника банку колы.

Папа кивнул, но не сводил глаз со меня.

— Где мама? — спросил Джоуи, пытаясь снять напряжение. Открыв крышку, он глубоко сделал глоток и вытер рот тыльной стороной руки. — Все еще на работе?

— Твоя мама на работе, а эта девочка снова поздно домой пришла, — рявкнул отец. — Пропустила свой чертов автобус, видимо.

— Я знаю, — ответил Джоуи спокойно, а затем обратился ко мне. — Как дела, Шэн?

— Привет, Джо, — прохрипела я, сжимая и разжимая кулаки, чтобы руки не полезли к горлу, отчаянно пытаясь успокоить сердцебиение. — Ничего… просто голодна. Хотела перекусить.

Джоуи подошел ко мне, а я словно приросла к полу, и игриво ткнул меня в щеку костяшкой пальца.

Это был нежный жест привязанности и молчаливое проявление поддержки.

— А Ифа осталась надолго, когда подвезла тебя домой?

Мои глаза расширились от удивления.

Взгляд брата говорил: «Действуй».

И тут я поняла.

Брат дает мне шанс.

— Э-э, нет, — выдавила я, глядя на Джоуи. — Она просто подвезла и сразу домой уехала.

Джоуи одобрительно подмигнул, затем засунул руку за шкаф — тот, до которого я не дотягивалась без стула. — Вот. — Достав пакет шоколадного печенья, он протянул мне. — Наверняка это то, что ты ищешь?

— У нас здесь не пункт гуманитарной помощи, — пробормотал папа.

— Это моя еда, старик, — спокойно ответил Джоуи, повернувшись к отцу. — На мои деньги. С моей работы.

— Это мой дом!

— Дом, подаренный тебе государством, — парировал Джоуи спокойно. — Из-за нас.

— Не умничай со мной, парень, — огрызнулся папа, но тон его уже не имел привычного напора.

Хотя он был пьян, отец прекрасно понимал, что его привычные выходки со мной у брата не пройдут.

За годы между ними было много боев, но самый яркий в моей памяти произошел прошлым ноябрем.

Тема была привычная: измена.

Папу поймали с другой женщиной, что не стало сюрпризом, и он снова решил уйти к ней — тоже без сюрприза.

Мама узнала, что беременна, в тот день, когда он ушел, и легла в постель.

Мы с Джоуи почти две недели ухаживали за младшими братьями и приводили в порядок хаос, который оставили наши родители.

Когда отец наконец вернулся, через десять дней, воняя виски и кидая вещи в маму, Джоуи взорвался.

Они подрались в гостиной, ломая мебель и украшения, сталкиваясь друг с другом.

Но это не главное.

Главное было то, что драка закончилась тем, что отец свернулся на полу в позе эмбриона, а брат наносил ему удар за ударом по лицу.

Это был настоящий ад. Хотя отец сломал Джоуи нос, именно брат вышел победителем.

После этого отец был в плохом состоянии, и в какой-то извращенной манере это сыграло ему на руку — мама пожалела его и снова приняла.

Но для нас, детей токсичных родителей, этот день означал сдвиг в расстановке сил.

Эти события показали отцу, что он больше не главный.

Появился новый «главный» — тот, кто получил слишком много ударов и был готов остановить его выходки в любой момент.

— Шэннон, — сказал Джоуи ровным тоном, глядя на отца, — уже поздно. Пойди лучше спать.

Джоуи повторять не нужно было.

Словно утопающая, я ухватилась за предложенный шанс и рванула к лестнице, замерев, когда отец перекрыл проход.

— Я с ней еще не закончил говорить, — пробормотал он.

— А она с тобой уже закончила, — спокойно сказал Джоуи, вставая позади меня. — Так что убирайся с ее пути, старик. Сейчас же.

Они уставились друг на друга секунд тридцать, пока отец наконец не отошел.

Я вырвалась из кухни и, разогнавшись, взмыла по лестнице, не останавливаясь, пока не оказалась в своей комнате с закрытой дверью и повернутым замком.

Едва успев перевести дыхание, я бросила печенье на прикроватную тумбочку, сняла форму, как только могла, надела пижаму и рухнула на кровать.

Зарывшись под одеяло, я достала портативный дискмен из-под подушки и натянула его на подбородок.

С одним наушником в ухе начался крик.

Через секунду послышался звук падающей мебели.

Меня вывернуло, и я быстро вставила второй наушник, включив старый, пожелтевший дискмен.

Ловко нажимая кнопки, я включила воспроизведение и выкрутила громкость на максимум, молясь, чтобы батарейки хватило заглушить ад, творящийся в доме.

Включив самую громкую и тяжелую метал-песню на CD, я легла на подушку, оставаясь неподвижной, тело напряжено.

Через четыре песни сердцебиение нормализовалось.

Еще три песни — вернулась способность думать.

Не всегда было так.

Будние вечера обычно проходили спокойно, кроме четвергов, когда папа получал пособие.

Выходные могли быть напряженными, но я прекрасно умела избегать конфликта с отцом.

Если он пил в будний день, я старалась быть дома к шести: поужинать и закрыться в комнате.

Если он пил на выходных, я вообще не появлялась из комнаты.

Сегодняшние события выбили меня из колеи — я совершила роковую ошибку.

Джонни вывел меня из себя.

Я опустила защиту.

Я забыла.

Альбом проигрался до конца, и я включила его снова, зациклив воспроизведение.

Только когда звук двери соседней спальни пробился сквозь музыку, я расслабила мышцы.

Он в порядке.

С тяжелым вздохом я уменьшила громкость и прислушалась.

Тишина.

Вынув наушники, я сняла одеяло и встала с кровати.

На цыпочках подошла к двери своей комнаты, повернула замок и прокралась на пустой лестничный пролет.

На ощупь дойдя до двери Джоуи, я схватилась за ручку и вошла.

— Джо? — прошептала я. Он сидел на краю кровати в боксерах, держа в руке комок туалетной бумаги у рта. — Все в порядке?

— В порядке, Шэн, — прорычал он, вытирая нижнюю губу. — Пойди лучше спать.

— Ты истекаешь кровью, — с трудом выдавила я.

— Просто разбитая губа, — ответил он, слегка раздраженно. — Иди обратно в свою комнату.

Я не могла.

Я не могла уйти.

Я, должно быть, стояла у его двери слишком долго, потому что, когда Джоуи посмотрел на меня, в его лице читалось смирение. С тяжелым вздохом он провел рукой по волосам и похлопал место рядом на кровати. — Идем.

Я кинулась к нему, рухнула на кровать и обвила его шею, цепляясь, словно он — единственное, что держит мой мир вместе.

Иногда мне казалось, что это правда.

— Все в порядке, Шэн, — прошептал он, утешая меня.

— Прости, — задыхаясь, я сказала, сильнее сжимая его шею. Слезы текли по щекам. — Прости меня, Джо.

— Это не твоя вина, Шэн.

— Но я разозлила его…

— Не твоя вина, — повторил брат строго.

— Я больше не хочу здесь быть, Джо.

— И я тоже.

— Я устала все время бояться.

— Я знаю. — Он похлопал меня по спине и встал. — Однажды все будет лучше. Обещаю.

Подойдя к шкафу, он открыл двери и достал знакомый спальный мешок и запасные подушки.

Я не спрашивала, что он делает — и так все было понятно. Сердце сжалось от волнения.

Когда Джоуи закончил устраивать импровизированную постель на полу, он рухнул на нее.

Сложив руки за голову, он тяжело вздохнул. — Выключи свет, Шэн.

Я подчинилась, наклонилась к кровати и выключила лампу, затем залезла в его пустую постель.

— Спасибо, Джоуи, — сопя, вытирая нос тыльной стороной руки, я устроилась под одеялом.

— Не за что.

Повернувшись на бок, я посмотрела на него, лежащего на полу спальни.

Занавески были закрыты, но уличные фонари окрашивали комнату в тусклый свет, освещая тени на лице брата.

— Джо?

— Да?

— Можешь сделать мне одолжение?

Он поднял подбородок, показывая, что слушает.

— Пожалуйста, не делай со мной то, что сделал Даррен. — Сложив руки под щекой, я прошептала: — Не оставляй меня.

— Я не оставлю, — пообещал брат, голос был твердым и искренним. — Я никогда не оставлю тебя одну с ним.

Я выдохнула дрожащим дыханием. — Мама никогда не уйдет от него…

— Мама может делать что угодно, — прервал Джоуи, голос стал жестче. — Она сама выбрала, когда вернулась к нему в прошлый раз. Пусть рожает его детей и терпит его дерьмо до конца своих дней, мне все равно. Но мы с тобой? Мы держимся вместе. — Он повернул к мне лицо. — Когда я выберусь из этого дерьмового места, а я выберусь, я заберу тебя с собой.

Жуя губу, я спросила: — А как же мальчики?

Джоуи тяжело выдохнул, но не ответил.

Бабушка Мерфи, наша прабабушка по матери, забирала младших братьев из школы каждый день и возвращала их домой, кормила, укладывала спать около восьми вечера.

Бабушка делала это для нас, пока мы не перешли в среднюю школу.

Это было странно, учитывая, что она почти не общалась с родителями, и я спрашивала ее об этом. Хотела понять, почему в восемьдесят один год она продолжает помогать нашим родителям, которые ее явно не ценят.

Она сказала: она делает это для нас.

Потому что любит нас.

И мы не должны страдать из-за ошибок родителей.

Бабушка Мерфи приучила нас к горшку, пока мама работала, а отец не интересовался.

Она вмешивалась, когда родители отсутствовали.

Она ясно дала понять, что будет любить и заботиться о каждом ребенке, рожденном в их разрушенном союзе, потому что мы ее правнуки.

Тайг, Олли и Шон были относительно защищены от торнадо нашего отца, потому что у нас была прабабушка, которая нас любила.

Проблема была в том, что бабушка старела и не могла делать это вечно.

Ее здоровье ухудшалось, старость брала свое, и деньги были такими же тугими, как и у нас. Она не могла прокормить нас и троих младших братьев, а каждая новая проблема добавляла морщин на ее лице и визитов к врачу.

Именно по этим и многим другим причинам Джоуи и я сократили наши визиты.

— Это наши братья, — прошептала я, вырываясь из мыслей.

— Я не их отец, — прохрипел Джоуи. — И кто знает, может, мама придет в себя раньше, чем они полностью испортят их, как сделали с нами и Дарреном. В любом случае, я ничего не могу с этим сделать. Я не могу заботиться о них, Шэннон. У меня нет на это ни денег, ни времени. Я вывезу нас отсюда. Это все, что я могу сделать.

— Ты обещаешь?

Он кивнул. — Как только я закончу школу и устроюсь в колледже в следующем году, сниму квартиру. Это займет время, чтобы накопить деньги и стать на ноги, но я выберусь отсюда, Шэннон. Я заберу тебя. Обещаю.

— Я верю тебе, — сказала я.

И я верила.

Он рассказывал мне этот план с тех пор, как Даррен ушел пять лет назад, оставив нас на расправу с отцовским гневом.

Я верила каждому его слову.

Проблема была в том, что я видела, какие невероятные жертвы придется приносить брату ради этого, и понимала, что вероятность осуществления плана мала.

Но внутренний ребенок в моем сердце цеплялся за обещание всей душой.

И такие обещания для девочек вроде меня стоили всего.

— Ладно, хватит разговоров о родителях, — сказал Джоуи, глядя на меня. — Расскажи, откуда ты знаешь Джонни Кавана.

— Что? — я широко раскрыла глаза, ошарашенная резкой сменой темы.

Для нас было нормально после таких ночей менять тему и говорить о глупостях. Для других это могло показаться странным, но для нас это был нормальный способ выживания.

Мы всю жизнь имели дело с дерьмом отца.

Менять темы стало естественным — отвлечение и дефлексия.

Но спросить меня о Джонни?

Это выбило меня из колеи.

— Кавана, — уточнил Джоуи, пристально глядя. — Откуда ты его знаешь?

— Он учится в Томмене, — объяснила я, благодарная за полумрак, чтобы брат не видел, как сильно покраснело лицо. — Он, эм… в пятом классе, кажется? Я видела его несколько раз в школе. Это он сразил меня в нокаут в первый день.

Голова Джоуи резко повернулась ко мне. — Это Кавана тебя сбил?

— Это была случайность, — быстро повторила я знакомые слова, которые говорила уже месяц. — Он сделал плохой пас или ударил мяч неправильно, или что-то такое. В любом случае, он извинился миллион раз, так что все нормально… — Я вздохнула, не желая рассказывать больше. — Все кончено.

— Черт, — задумался Джоуи, почесывая грудь. — Думаешь, парень на его позиции не делает таких глупых ошибок?

— Парень на его позиции? — удивилась я. — Я уверена, он не единственный в мире, кто бьет мяч неправильно.

— Ну да… — пожал плечами Джоуи. — Все же, я не думал, что в Академии делают такие школьные ошибки.

— Академия? — я фыркнула. — Это Томмен Колледж, Джо. Не Академия.

— Я не о твоей школе, Шэн, — сказал Джоуи. — Я о Академии — Институт дальнейшего развития. «Академия» — это просто прозвище.

— Что за Институт дальнейшего развития? И как ты его знаешь?

— Именно то, что звучит; институт для дальнейшего развития, — сказал он саркастически. — И все знают Джонни Кавана.

Я не знала.

— Тогда почему его называют Академией?

— Потому что «Академия» звучит лучше, чем «Институт», — мягко усмехнулся Джоуи. — Ты правда не знаешь, кто он?

Когда я молчала, Джоуи снова рассмеялся.

— Бесценно, — сказал он, явно развлекаясь. — Сегодня ты каталась на его машине и даже не знала этого.

— Чего? — раздраженно спросила я.

Слова Джонни всплыли в голове: «Я играю… Нет, я имею в виду, я играю…»

Черт, я чувствовала себя идиоткой.

— Что? — потребовала я. — Он регбист или что?

Джоуи громко фыркнул. — Не могу поверить, что ты не знаешь.

— Скажи!

— Следовало сделать фото, — задумчиво добавил он. — О, подожди, ты его сделала. Почему ты в газетах с ним? Старик почти вдавил это мне в лицо.

— Я понятия не имею, Джо, — я покачала головой и тяжело вздохнула. — Они выиграли кубок в прошлую пятницу, и меня заставили сфотографироваться с ним. Я не знала, что это окажется в газетах.

— Оно оказалось в газетах, потому что он Джонни Кавана, — сказал брат, произнося имя так, будто это должно было что-то значить для меня. — Давай, Шэн.

Когда я осталась в недоумении, Джоуи тяжело вздохнул.

— Он большая фигура в регбийном мире. Черт, нужно лишь включить компьютер или открыть газету, чтобы обо всем этом прочитать. Его приняли в регбийную академию, когда ему было четырнадцать или около того.

— Это то место академии? — я наклонилась к краю кровати. — Это важно?

— Огромное дело, Шэн, — подтвердил Джоуи. — Нужно, чтобы тебя лично выбрали лучшие скауты Ирландии. Деньги и связи не имеют значения. Отбор идет по таланту и потенциалу. Там обучают всему, что нужно для профессиональной карьеры в регби. Лучшие тренеры, физиотерапевты, диетологи и тренеры страны следят за игроками. Там проходят жесточайшие тренировочные программы и лагеря, и это лучшее место для потенциальных скаутов. Это как школа для будущих профессиональных регбистов — только это не школа. Это современный спортивный комплекс. На самом деле, это как питомник для элитных игроков, а не собак.

— Фу, — я скривилась. — Ужасная аналогия, Джо.

— Именно так оно и есть, — усмехнулся Джоуи. — Только самые перспективные подростки страны проходят испытания. И даже так — все жестоко. Нужно быть особенным, чтобы пройти отбор и сезон с ними, не говоря о повторном отборе. Лично я могу уважать любого с такой самодисциплиной. Он должен быть безумно трудолюбивым, чтобы играть на этом уровне.

— Он хорош?

— Он лучше, чем просто хорош, Шэн, — поправил брат. — Я видел несколько игр Кавана в составе сборной до восемнадцати лет по телевизору летом, и говорю тебе: он как заряженный пистолет на поле. Дай ему шанс — он прорвет защиту и попадет точно в цель. Черт, ему всего семнадцать, и это его второй сезон в сборной до восемнадцати. Потом он перейдет в сборную до двадцати лет, а потом в основную команду.

Так, Джонни действительно серьезно говорил, что играет.

— Я этого не знала, — пробормотала я, чувствуя себя идиоткой.

Почему мне никто ничего не сказал?

Все девочки в школе только говорили, что он потрясающий и капитан школьной команды.

Я даже не слышала об академии.

— Ты краснеешь, — сказал Джоуи, звуча весело.

— Нет, — я украдкой отрицала.

— Да ты, черт возьми, краснеешь.

— Темно, как ты видишь, что я краснею?

— Ладно, признаешься?

— Нет. И вообще, нет.

— Ха, не рассказывай мне сказки.

— Какие сказки?

— Ты позволила ему подвезти тебя домой.

— Да. И что?

— Ты даже не садишься в машину с Поджем, а он мой лучший друг с пеленок, — вызвал Джоуи. — Я никогда не видел, чтобы ты дружила с парнями.

— Потому что у меня нет друзей, — прорычала я. — Или, по крайней мере, не было.

— Так ты дружишь с ним?

— Нет, — пробормотала я. — Я опоздала на автобус. Он услышал, как я говорила с тобой по телефону, и предложил подвезти. Ты это знаешь.

— Да, но, совет: не возлагай никаких надежд, — сказал он легко. — Не стоит.

— Надежд?

— Да, — Джоуи лениво зевнул. — Это не закончится хорошо.

— Почему я должна надеяться? — я взорвалась. — На что именно?

— На что девочки подросткового возраста обычно надеются, — ответил Джоуи, снова зевая. — И рискуя показаться чрезмерно заботливым братом: он слишком взрослый и слишком опытный для тебя.

— Я ни на кого не возлагаю надежд, — горячо отрезала я, сразу добавив: — А почему ты вообще мне это рассказываешь?

— Я не глуп, Шэн, — ответил Джоуи. — Я прекрасно понимаю, как девчонки начинают витать в облаках и фанатеть по парням вроде него. — Он повернулся на импровизированной кровати, вытянувшись. — Все, что я хочу сказать, — не стоит придавать значение тому, что он сфотографировался с тобой или подвез тебя домой сегодня. Он, скорее всего, делает так со многими девчонками.

— Я этого и не думала! — резко отрезала я. — Я даже не знала о его позиции, пока ты не сказал. — Я добавила: — И я прекрасно понимаю, что предложение подвезти меня — это его попытка загладить вину за сотрясение.

— Ты уверена?

— Конечно.

— Ты уверена, что это все?

Я воскликнула с возмущением: — Да, Джоуи!

— Ну и хорошо, — вздохнул он. — Потому что, судя по газетам, после выпускных его не будет здесь. Так что витать в облаках по нему — плохая идея. Клубы уже рвутся его заполучить — даже в южном полушарии. Вопрос времени, когда его подпишут по контракту с тем, кто предложит больше.

— И что? — мой тон стал защитным. — Какая мне разница? Я же регби не люблю!

— Успокойся, Шэннон, — Джоуи тяжело выдохнул. — Я просто хотел дать братский совет.

— В этом нет нужды, — пробурчала я, чувствуя, как лицо горит. — И к твоему сведению, он на самом деле не такой уж классный, — решила я добавить с пренебрежением.

Моя недавняя стычка с Джонни еще оставалась в памяти, и меня одолевала безумная потребность унизить его хоть немного — хотя бы для брата.

— Он реально капризный и ездит как сумасшедший, а его машина — просто ужас, она вся в грязи.

— На чем он ездит?

— На Ауди A3, — я скривилась, прежде чем неохотно признала: — Она, правда, классная.

— Конечно, на такой он и ездит. Практически дарят топовые машины своим игрокам, — Джоуи выдохнул и, звуча чуть фанатично, добавил: — Чертов везунчик.

В комнате наступила тишина, и я тихо погрузилась в свои мысли.

Я пыталась переварить всю информацию, которую дал Джоуи.

Старательно пыталась связать ее с Джонни, которого встретила, но не могла.

Он совсем не казался мне суперзвездой регби.

Ладно, внешне он выглядел как раз по описанию, но он… он не был…

Я покачала головой, мысли путались.

Теперь, когда я знала, насколько для него важен регби, мне стало понятно его неадекватное поведение сегодня вечером.

Он не хотел, чтобы кто-то знал о его травме, потому что боялся.

Он не признавался, но теперь, когда я понимала, что для него на кону, все становилось ясным.

Если бы моя будущая карьера, в которую я вложила столько времени и усилий, была под угрозой из-за травмы, я бы делала все, чтобы вернуться в строй.

Но лгать о своем восстановлении?

Это казалось рискованным.

Опасным.

Он сам сказал; он не восстанавливается должным образом.

Так зачем рисковать своим телом?

— Что произойдет с парнем, если у него порвется приводящая мышца?

Вопрос вылетел у меня изо рта, прежде чем я успела подумать.

— Что — в паху?

— Да, — я кивнула. — Что произойдет?

— Зависит от степени разрыва, — без колебаний ответил Джоуи. — Но ему будет чертовски больно какое-то время. Если разрыв серьезный, понадобится физиотерапия и реабилитация.

— А если совсем серьезный? — я кусала ноготь. — Если настолько, что нужно хирургическое вмешательство?

— Шэннон, хватит! — Джоуи заметно содрогнулся и прикрыл руками «мужское достоинство». — Не хочу об этом думать.

— А больно будет? — продолжала я. — Для парня? Будет больно?

— Скажем так, — выдохнул он, все еще содрогаясь. — Я бы скорее сломал обе ноги, чем прошел через такую травму там.

— Больно будет ходить? — уточнила я. — А спорт?

— Шэннон, больно будет даже пописать, — сухо ответил Джоуи. — Не говоря уже о том, чтобы бегать по полю.

О, Господи.

Теперь было понятно, почему Джонни так страдал.

— А почему ты спросила? — полюбопытствовал брат.

— Я просто интересовалась, потому что Лиззи сказала, что ее парень, Пирс, в декабре делал операцию там, — пожала плечами я и продолжила лгать, ведь не знала фамилии парня Лиззи, да и состояние его мышц тоже. — Лиззи сказала, что он снова играет в регби, но все еще много мучается. Она спросила, знаю ли я что-то, раз ты занимаешься херлингом. Я сказала, что спрошу тебя.

— Ну, можешь сказать ей, что я считаю беднягу достойным неограниченного запаса морфина, — пробормотал Джоуи. — И кровати. И нескончаемого количества пакетов с льдом для его… ну, для его «частей».

— Его «частей»? — я глубоко вдохнула, глаза расширились. — Зачем ему пакеты с льдом туда?

— Потому что, когда хирурги делают операцию, разрез делают прямо там… — Он вздохнул и мотнул головой. — Я не могу. Даже думать об этом… сочувствую бедняге.

— А если…

— Нет!

— Но я просто…

— Спокойной ночи, Шэннон! — перевернувшись на бок спиной ко мне, пробурчал Джоуи. — Спасибо за мои будущие кошмары.

Я легла на спину, прижав руки к голове, медленно выдохнула, пытаясь успокоить дрожащие мысли и очистить голову.

Когда через несколько часов раздался глубокий храп Джоуи, я все еще была бодрствующей.

Я устала.

Я пыталась заснуть, но мозг отказывался выключаться.

Смотря в потолок, я мысленно прокручивала личный каталог сердечных страданий.

Это было болезненно, совершенно бесполезно для меня, но я все равно переживала каждую ссору, каждое жестокое слово и болезненное воспоминание: от насмешек во дворе в четыре года до сегодняшних комментариев отца.

Это был высший вид мазохизма — ритуал, который я всегда совершала после плохого дня.

Закрытие глаз не помогало.

Каждый раз, когда я пыталась сомкнуть веки, в голове появлялись образы Джонни Кавана.

Я не знала, что мне больше нравится: чужой парень, который меня сбил и улыбался в коридорах, или капризный, чрезмерно эмоциональный тип, который сегодня то кипел, то остывал.

Я определенно знала, что жалею о том, что узнала о нем.

Узнать, что Джонни — перспективная звезда регби с блестящим будущим, было удручающе по нескольким причинам. Но одна особенно застряла в голове.

У меня есть свой собственный суперзвездный брат, красавчик, который может сделать что угодно и никто ему не упрекнет, которого хвалят за выступления на поле и награждают полной свободой действий.

Джоуи, каким бы хорошим он ни был для меня, тоже был настоящим ловеласом, оставившим множество разбитых сердец с Баллилагина до Корк-Сити.

Он встречался с девушкой, Ифа, около восьми месяцев и казался предан ей полностью, но я все еще сомневалась, исправился ли он окончательно.

Опыт подсказывал мне: парни — собаки.

А отцы — ублюдки. И мужчинам нельзя доверять.

Не всем, я признала с неохотой, но большинству.

Особенно спортсменам.

Будучи сестрой одного из них, я знала, как думают эти подростковые спортсмены, и понимала, что безопаснее всего быть их родственницей, просто другом или держаться подальше.

У них большое эго, чрезмерная уверенность и мощное сексуальное влечение. Лояльность — семье, команде и не многому другому.

И я, со своими упрямыми подростковыми гормонами, просто срывалась при виде такого.

Признав это, я решила, что буду двигаться дальше, закрыв глаза на все, что узнала о Джонни Каване, и избегать его.

Я была молода, но не глупа. И понимала, что любые чувства, пусть даже безобидная влюбленность в Джонни, не принесут мне ничего хорошего в будущем.

Честно говоря, с того дня, как он меня сбил, я носила в себе множество противоречивых эмоций к нему.

Но ужасный способ, которым Джонни справлялся с дискомфортом сегодня вечером, вместе с разговором с Джоуи, был холодной, жесткой дозой реальности, которая заставила меня вернуться в реальный мир.

Мне нужно было забыть о нем.

И я забуду.

Надеюсь.