ГЛАВА 21

Закрытие

Шэннон

Когда я пришла в школу, злость ни на дюйм не ослабла.

Я была так зла, что почти ощущала ее вкус, и, в какой-то извращенной форме, мне нравилось это чувство.

Это было лучше, чем обычная отчаянность и страх, которые обычно захлестывали меня.

Злость делала меня смелой и давала ту самую «голландскую смелость», необходимую, чтобы сделать то, что нужно.

Несмотря на то, что мой мозг говорил мне, что это плохая идея, я знала: нужно действовать.

Я собиралась прояснить несколько вещей с Джонни Кавана, а потом уйти с чистым сердцем и спокойной совестью, потому что не могла игнорировать слова матери.

Подпитываясь адреналином, все еще циркулирующим по моим венам после утренней ссоры с мамой и вчерашнего хаоса, я глубоко вдохнула и шагнула по коридору к раздевалке старшеклассников пятого года.

Когда я заметила Джонни, опирающегося на шкафчики в конце коридора, разговаривающего с парой старших ребят, я выдохнула с усилием.

Невидимость — это одновременно прекрасная вещь и необходимый инструмент выживания для таких, как я.

Общение с будущей звездой ирландского регби было словно вставить шестифутовый гаечный ключ в механизм.

Собрав всю смелость, я подошла к нему, полагаясь на адреналин, подталкивавший мои ноги вперед.

Его голова резко поднялась, как только я приблизилась, острый взгляд синих глаз настороженно изучал меня, но я не остановилась.

Я не могла.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала я, дрожа от головы до пят, ощущая взгляд тысяч глаз, будто все они следили за мной.

Я ожидала двух вариантов: либо Джонни прогонит меня, либо согласится уйти в тихое место, чтобы поговорить.

Когда Джонни приподнял подбородок и сказал одно слово: «Уйди», я поняла, что мой первый вариант оказался верным.

Адреналин и смелость мгновенно покинули меня, и плечи опустились.

Кивнув, я повернулась уйти, чувствуя себя полностью опустошенной, но тут теплая рука обвила мое запястье и подтянула обратно к его стороне.

— Не ты, — прошептал Джонни мне на ухо, поставив меня перед собой. — Они. Его голубые глаза бросились на двух старших ребят, наблюдавших за нами с любопытством, и в тоне, не оставляющем вопросов, сказал: — Убирайтесь.

Я с изумлением наблюдала, как двое парней, с которыми он говорил, вместе с семью другими учениками, зависшими в коридоре, просто развернулись и ушли.

— Вау, — выдохнула я, когда мы остались одни в коридоре. — У тебя реально есть влияние в школе.

Я повернулась к нему и снова, как всегда, подняла голову, чтобы увидеть его лицо. — Это было эпично.

Джонни ответил мальчишеской усмешкой, которая быстро сменилась хмурым выражением, когда он посмотрел на меня.

— Что случилось? — потребовал он, сверля меня взглядом. — Кто тебя довел до слез?

— Что? — я выдохнула, качая головой. — Я не плачу.

— Твои глаза красные и опухшие, — сухо сказал он. — Ты плакала. Его глаза переместились на мою щеку. — Что с твоим лицом?

— Что?

— Твое лицо, — пробормотал он. — Щека красная.

— Все в порядке, — выдавила я, делая шаг назад от его чрезмерно внимательных глаз.

Только тогда я заметила, что он все еще держит мое запястье.

Очевидно, Джонни тоже это заметил, потому что быстро отпустил мою руку, отступил и провел рукой по растрепанным волосам. — Что случилось с твоим лицом?

Отец избил меня газетой…

— Э-э, не обращай внимания на это, — пробормотала я, вытирая щеку тыльной стороной ладони, стараясь скрыть следы слез.

— Назови имя, — прогремел Джонни, опустив руки на бедра. — И я с этим разберусь.

— Что… нет! Все в порядке, — быстро ответила я. — У меня аллергия.

— У меня тоже. На ублюдков и чушь, — рявкнул Джонни. — Так что скажи, кто тебя довел до слез, и я все исправлю.

На секунду я подумывала назвать своего отца, чтобы проверить, сдержит ли Джонни слово и разберется с ним.

Он выглядел способным.

Он определенно был достаточно крупным.

Потрясая головой, чтобы избавиться от абсурдных мыслей, я посмотрела на него и сказала:

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Да, нужно, — резко ответил он. — Имя.

— Что? Нет, постой секундочку, — я покачала головой и подняла руку. — У меня есть важное, что сказать, и ты отвлекаешь меня.

Джонни открыл рот, чтобы ответить, но быстро его закрыл.

С веной, дрожащей на шее, он кивнул и сказал: — Слушаю.

Ну вот…

— Похоже, тебе не положено было со мной разговаривать, — начала я тихо. — По крайней мере, так говорит моя мама — что тебя предупредили держаться подальше? В любом случае, извини за это, — поспешила я. — Мою маму? За то, что с тобой так обращались? Я об этом не знала.

— Думаю, слова «держись подальше» были выбором твоей матери, — усмехнулся Джонни, засовывая руки в карманы. — И не переживай, Шэннон. Я взрослый парень, могу о себе позаботиться.

— Но ты все равно это сделал? — удивленно спросила я, сама поражаясь своей откровенности с этим парнем, который, по сути, был мне чужим. — То есть ты не держался подальше?

Он медленно кивнул, глаза настороженные и сомневающиеся.

Я выдохнула. — Я хотела сказать тебе, что она больше не будет тебе досаждать. Я расставила все по местам.

— Это то, о чем ты хотела поговорить? — Джонни посмотрел на меня с осторожностью. — Про твою маму?

Я кивнула. — И я дам понять мистеру Туми, что между нами нет проблем. — Я тяжело выдохнула и выдавила слова: — Я также хотела извиниться за то, как я ушла вчера.

Плечи Джонни на мгновение напряглись, и я услышала его тяжелый вздох.

— Ты права, — наконец ответил он. — Я перегнул и повел себя плохо.

— Возможно, — сказала я почти шепотом. — Но тогда я не знала, что для тебя значит играть в регби.

— А теперь знаешь? — спросил он низким, грубым голосом. — Теперь понимаешь?

— Нет, не совсем, — я покусала губу и добавила: — Но я понимаю страх, а это помогает понять, почему тебе нужно было играть через боль.

Жесткость в его плечах вернулась, и он долго молчал, так что я перестала ждать ответа.

— Ну вот, я сказала все, что хотела, — прошептала я. — Пока, Джонни.

И повернулась, чтобы уйти.

Как я и обещала себе, после этого я больше не искала Джонни Кавана.

Я очистила воздух и ушла.

Весь день я избегала коридоров, по которым он ходил между уроками, тех, что я изучила за последние недели, и обходила столовую в большом перерыве.

Он сидел с огромной толпой регбистов у входа, так что игнорировать его там было невозможно.

На самом деле это было лишним избеганием с моей стороны, потому что, в немногих случаях, когда наши пути пересекались в течение дня, Джонни старательно меня игнорировал: ни улыбки, ни взгляда. И я в ответ делала вид, что мне все равно.

Я не должна была.

Я знала это.

Но все равно…

Как настоящий мазохист, я поддалась любопытству и немного покопалась о нем в интернете на уроке информатики.

Поисковые запросы в компьютерном классе и слухи от друзей лишь подтвердили то, что сказала Джоуи.

Джонни Каван был большим делом.

Погрузившись в учебу, я пыталась блокировать мысли о нем, но это было сложно — ведь он был на слуху у большинства в школе.

Когда я призналась Клэр, что Джонни подвез меня домой во время обеда, ее глаза расширились настолько, что я подумала, будто она вот-вот потеряет сознание.

Я сразу пожалела о признании, учитывая, что она не давала делу покоя.

Если она не задавала мне вопросов о том, что мы обсуждали (а я ничего не рассказывала), она указывала на него в коридоре или рисовала сердечки Ш.Л и Д.K. в наших дневниках.

К счастью, я была мастером отвлечения и отрицания, и через несколько часов она сдалась.

Я была рада, потому что не хотела, чтобы кто-либо знал, насколько я внутри в ужасном состоянии.

Она знала, что он нравится мне, и это уже было достаточно плохо.

Единственным плюсом было то, что Ронан Макгэрри весь день даже не посмотрел в мою сторону.

На уроке французского он сел на другом конце класса и старательно игнорировал меня.

Идеально.

Я не хотела внимания от кого-либо, тем более от него.

Я не скучала по свежим синякам под его левым глазом или по разбитой губе.

Разбитой губе, за которую, как я знала, несет ответственность Джонни.

Идти на автобус после школы без пальто было глупо, особенно когда вся одежда насквозь промокла.

Нет. Я покачала головой. Нет, лучше утонуть.

Это было лучше, чем принять жалкое предложение мира от матери в виде пальто.

В другие дни это был шоколад, чашка чая или новые резинки для волос — любая попытка «подкупить», чтобы меня успокоить.

Я прекрасно понимала, что смс, которую она прислала во время малого перерыва с текстом «Я не буду создавать проблем для парня», была отправлена с надеждой получить аналогичный ответ от меня.

Я не отвечала по двум причинам.

Первая: у меня не было денег на звонки.

Вторая: она не заслуживала, чтобы ее успокаивали.

Почему она должна заслуживать это, если я провела всю жизнь в состоянии постоянного напряжения?

Я потрясла ее угрозой рассказать директору.

Она была не единственной, кого потрясло мое резкое поведение.

Я чувствовала себя загнанной в угол.

Я никогда раньше так не сопротивлялась.

Я никогда не чувствовала что-то настолько сильно.

Моя маленькая акт неповиновения была тщетной, потому что, скорее всего, пострадала бы я, но честно говоря, если бы я взяла пальто сегодня утром, это было бы то же самое, что закрыть глаза на происходящее.

И я отказывалась это делать.

Когда я вошла в дом, я целенаправленно проигнорировала отца, который шумел на кухне, и направилась прямо в свою комнату, зная, что лучше умереть с голоду, чем ступить на кухню и встретиться с ним.

Был он сегодня трезвым или нет, я ненавидела его всеми клетками своего тела.

Вернувшись в дом боли, я закрыла дверь в свою комнату, быстро сняла мокрую одежду и надела пижаму.

Из угла глаза я заметила конверт на кровати с гербом Томмена на лицевой стороне.

Я потянулась, схватила конверт и разорвала его.

Мои глаза расширились, когда я посмотрела на разрешительную форму.

Мама подписала ее.

Сжимая разрешение в руке, я рухнула на кровать и выдохнула с облегчением.

Я еду в Донегал.