– Что там за крики? – спросила Джейн Кеннеди.

За стенами башни раздавались громкие голоса.

Мария жестом приказала ей выглянуть из окна. Сама она старалась не менять положение, так как любое движение отдавалось сильной болью во всем теле.

Джейн распахнула ставни и открыла рот от изумления.

– В небе яркий свет. Нет – это пламя! – вскричала она и отскочила вглубь комнаты. – У самого окна!

Мария увидела, как языки пламени лижут оконную раму и вот-вот проникнут в комнату. Взволнованная, она встала и подошла к окну. Пламя отступило, будто растворилось в воздухе. Внизу, на земле, стонали и терли глаза стражники. Свет ослепил их.

Затем пламя неожиданно появилось вновь, исчезло, снова возникло и, наконец, окончательно угасло.

Мария с трудом переводила дыхание, вцепившись в подоконник.

– Это было знамение, – сказала она.

Внизу суетились люди. Она слышала, как переговаривались стражники: «Это было только здесь, только под ее окнами… – И со страхом смотрели вверх: – Это ее рук дело…»

Мария закрыла ставни. Руки ее дрожали.

Она со стоном легла на кровать. С ней что-то случилось: она не могла встать, тело не повиновалось ей.

Когда ей немного полегчало, она позвала врача Бургуэна.

– Ты помнишь те травы, которые помогли мне, когда у меня болели колени? Можно ли их достать еще раз? Я должна восстановить подвижность и самостоятельно встать с постели, когда меня призовут на казнь. Иначе это расценят как нежелание или страх, – сказала она. Ее голос звучал твердо.

– Мадам, я попрошу разрешения у Паулета, – ответил врач. – А пока ваши служанки сделают вам массаж и наложат теплый компресс.

После обеда Бургуэн разыскал Паулета и сообщил ему о тяжелом состоянии Марии.

– Она едва может двигаться. Ей помогут только определенные травы. Нельзя ли… не разрешите ли вы мне выехать в поле, чтобы собрать эти травы?

Паулет выглядел менее уверенно, чем обычно.

– Напишите названия требуемых растений. Я пошлю кого-нибудь за ними, – наконец произнес он.

– Охотно бы, но я не знаю, как они называются по-английски. – Увидев, как нахмурился Паулет, врач добавил: – Я не пытаюсь создать вам лишние трудности. Все, что я сказал, истинная правда.

Паулет наморщил лоб и прикусил губу.

– Я посоветуюсь с моим новым помощником, сэром Дрю Друри. Если он согласится, вы сможете завтра выехать вместе с аптекарем.

– За пределы замка? – удивленно спросил Бургуэн.

– Да. Придите ко мне завтра, в понедельник. Напомните мне, если я вдруг забуду.

Когда Бургуэн передал этот разговор Марии, она была озадачена.

– После нашего приезда сюда никому из нас не разрешалось покидать пределы замка, – заметила она. – И только подумать: мы ведь не замышляли ничего худого, никаких хитроумных уловок. Возможно, это доказывает, что лучше всего всегда говорить правду.

Она засмеялась.

В тот же вечер, дождавшись, когда Мария закончит молиться, Уилли Дуглас прошептал:

– Кто-то прибыл издалека.

После того как ушли последние слуги, она отвела Уилли в сторону:

– Что ты видел, Уилли? У тебя, как всегда, зоркий глаз.

– Чей-то приезд вызвал большое волнение. Паулет и Друри встретили этого человека во дворе замка и быстро увели, опасаясь, как бы кто-нибудь их не увидел.

– Ты узнал его?

– Нет. Я раньше никогда его не видел.

На следующий день Бургуэн отыскал Паулета.

– Так вы разрешаете мне ехать за травами? – с надеждой спросил он.

– Сейчас не стоит, – ответил Паулет, отводя глаза. – Возможно, они королеве не понадобятся.

– …Итак, мне отказано, – горько сказал Бургуэн.

– Понятно. Значит, травы мне не понадобятся. Можете их больше не искать, – ответила Мария.

Был понедельник, шестое февраля. Ничего необычного, кроме разговора между Паулетом и Бургуэном, пока не случилось. «Неужели привезли постановление о казни? – думала Мария. Возможно, таинственный человек приехал сюда по каким-то другим, текущим делам? Фотерингей – огромное поместье, обслуживание которого вызвало много проблем, особенно зимой: протекающие крыши, забитые сажей дымоходы, залитые водой конюшни. Все это ко мне не относится, – говорила Мария самой себе. – Я буду ждать здесь вечно, – думала она, лежа на постели и притворяясь спящей. – Один день перетекает в другой, в конце концов сорняки и колючки задушат весь замок, и нас совершенно забудут… навсегда.

Иисус сказал ему: „Если он будет медлить, пока Я не приду, то что тебе за дело до этого?“

Если Господь желает, чтобы я ждала, ждала и ждала, почему бы мне и не подчиниться?» – устало думала Мария.

Следующий день был мрачным и пасмурным. Солнце с трудом пробивалось сквозь облака. Мария кое-как встала, позавтракала и затем, как обычно, принялась за чтение до самого полудня. Обед был скудным, так как мало что можно было достать в это время года: несколько плохоньких морковок, старая капуста и вяленая рыба. Да у нее и не было аппетита.

«Я должна лечь, – думала она. – Я не хотела бы поддаваться этой слабости, но мне нужно полежать в постели».

Она медленно встала и, обхватив руками поясницу, ощупала позвонки. Она ощущала боль и жжение.

– Мадам, к вам пришел некто, кого вы хорошо знаете, – сказал появившийся на пороге Уилли.

– Кто это? – Ее охватил неожиданно страх.

– Граф Шрусбери. Он хотел бы с вами поговорить.

– Я собираюсь отдыхать и хочу прилечь. Впустите его в мою спальню.

Шрусбери! Что он здесь делает? Нет, конечно нет… Елизавета не могла послать его с такой миссией…

Мария накрыла одеялом распухшие ноги и подоткнула большую подушку под голову.

– Пусть граф войдет, – сказала она служанке Джейн, откинулась на спину и стала ждать, когда откроется дверь.

Шрусбери неуверенно вошел. За ним стояли еще два человека, а также Паулет и Друри.

– Входите, друг мой, – сказала Мария.

Она вдруг с удивлением обнаружила, как рада его видеть, ей так его недоставало, хотя она и не осознавала этого.

Шрусбери выглядел подавленным, под опухшими глазами были темные круги.

– Я с чувством глубокой горечи приехал к вам с этой миссией, – наконец пробормотал он. – Хотя мне доставляет большую радость видеть вас.

Роберт Бил шагнул вперед к постели.

– Как вам известно, я служащий Тайного совета ее величества, – тихо сказал он. – Я привез… – Он открыл бархатную сумку и достал оттуда лист пергамента с висячей желтой Большой печатью.

Вот оно! Распоряжение об исполнении смертного приговора! Мария никогда не представляла себе, что будет чувствовать при виде этого документа. Он выглядел громадным и ужасным. На мгновение мужество покинуло ее. Это все на самом деле, это свершилось!

– Распоряжение о моей казни? – сказала Мария слабым голосом. – Не бойтесь, зачитайте его мне! Душа, чье тело боится момента удара палача, недостойна небесных радостей.

Бил зачитал весь текст. Мария внимательно слушала его:

«…также смиренно просят нас и настаивают перед нами на том, чтобы было отдано распоряжение о казни указанной персоны… взяв ее под свою ответственность, учините ее казнь, как сочтете нужным…»

Она наклонила голову.

– Во имя Господа нашего я приветствую это известие. Я благодарю Спасителя за то, что он кладет конец всем моим горьким страданиям. – Ее колени дрожали, но сейчас это уже не имело значения – скоро они перестанут дрожать навсегда. – Когда состоится казнь? – спросила Мария.

– Завтра в восемь утра, – нетвердым голосом ответил Шрусбери.

– В восемь утра? Значит, завтра в это же время я буду уже четыре часа как мертва?! – воскликнула она. – Совсем мало времени, чтобы подготовиться.

– Мадам, приговор был зачитан вам еще два месяца назад. Вы могли подготовиться, – заявил Паулет.

– У меня нет полномочий продлить этот срок. Вы должны умереть завтра в указанное время, – извиняющимся тоном сказал Шрусбери.

– Но… мне надо позаботиться о моих слугах, которые пожертвовали всем ради меня. Теряя меня, они теряют все. Мне надо еще написать завещание. Я не могла этого сделать до самой последней минуты, поскольку я не знала, сколько денег и имущества у меня останется, – сказала Мария. – Мне понадобятся мои документы и конторские книги.

– Это невозможно. Они по-прежнему находятся в Лондоне, куда были доставлены из Чартли, – сказал Паулет.

– Прошу вас, верните мне моего священника, отца де Прео. Вы разлучили нас несколько недель назад. Сейчас он должен мне помочь подготовиться к смерти, как того требует моя церковь.

– Нет, нет, это невозможно. Это против законов нашей страны и против нашей совести. Однако мы можем пустить к вам протестантского священника, – заявил Паулет.

– Нет, – ответила Мария. – Я должна умереть в той вере, в которой была крещена.

– Мадам, ваша жизнь означала бы смерть для нашей религии, а ваша смерть послужит ее сохранению! – взорвался граф Кент.

Она улыбнулась так, будто он сделал ей большой подарок.

– Ах, я и не льстила себя надеждой, что достойна такой смерти. Я смиренно приму ее как знак того, что я наконец – одна из избранных Господом Его слуг. – На ее лице светилась радость.

Визитеры готовы были удалиться, но Мария остановила их:

– Прислала ли королева ответ на мои просьбы? – спросила она. – Похоронят ли меня во Франции?

– Мы не знаем, – ответил Шрусбери дрожащим голосом, и Паулет метнул на него недовольный взгляд.

– Ох, сэр! – воскликнул Бургуэн. Слезы текли по его лицу. – Самый ничтожный человек… Нет, самый великий преступник получил бы больше времени, чтобы подготовиться к смерти. Если у вас нет жалости к нашей благородной королеве, пожалейте хотя бы нас, ее слуг, которые лишатся всего, если она не сможет позаботиться о нас!

– У меня нет полномочий продлить срок! – сказал Шрусбери, покидая комнату.

Дверь за ними захлопнулась.

Джейн Кеннеди, рыдая, упала на постель. Мария поглядела на плачущих вокруг нее слуг. Внезапно она вновь обрела присутствие духа; ей надо успеть еще многое сделать.

Она коснулась рукой головы Джейн.

– Вставай, Джейн Кеннеди! – громко сказала она. – Перестань рыдать, приступай к делу, поскольку времени остается мало. – Она хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание остальных. – Разве я не говорила, дети мои, что все идет к этому? Благодарю Господа за то, что это время наступило, страху и печали пришел конец. Не рыдайте и не причитайте, так как это ничего не даст. Лучше радуйтесь тому, что скоро кончатся мои мучения!

Она встала с кровати и подошла к столу, где начала разбираться с немногими оставшимися делами: она распределила незначительную сумму денег и написала на маленьких клочках бумаги имя каждого получателя. Она попыталась учесть все имеющиеся вещи, жалея, что не может дать челяди больше, чем эти безделушки.

– Поужинаем пораньше, – сказала она Бургуэну. – Я хочу после своей последней трапезы заняться действительно важными делами.

Ужин проходил без молитвы, так как из комнаты была убрана кафедра. Не был допущен также и священник. Все сидевшие за столом плакали, никто не мог есть.

– Вы заметили, как они сказали, что я должна умереть за мою веру? – спросила Мария. – Какая прекрасная мысль, что меня избрали умереть за святое дело. – Она взяла большую чашу, налила в нее вина и передала ее Бургуэну: – Я хочу, чтобы вы все выпили за меня и в последний раз высказали мне свою преданность, – сказала она.

Бургуэн упал перед ней на колени и, подняв чашу, с трудом прошептал:

– Да дарует Господь тебе мир.

Следом за ним встала на колени и Джейн Кеннеди.

– Я последую за вами даже на плаху, я всегда буду вам верна и никогда вас не забуду! – воскликнула она. Ее глаза были полны слез, но голос звучал твердо. Она передала чашу Элизабет Керл.

– Я клянусь сохранить ваше имя в памяти всех людей и продолжать ваше дело до конца дней моих, – заявила Элизабет.

– Я помог вам бежать из Лохливена, – сказал Уилли Дуглас, – а теперь я вынужден беспомощно глядеть на то, как вы идете навстречу самому печальному окончанию жизненного пути, которого вы не можете избежать.

– Ах, Уилли, ты действительно преданный слуга. Но помни, что я избавляюсь от всех своих тягот и горестей. Моя родственница, королева Елизавета, сделала мне большой подарок.

Старый Балтазар стал на колени.

– Я сшил его, это платье, – сказал он. – Только было бы лучше, если бы я мог преподнести вам что-нибудь еще.

– Вряд ли есть что-то, что я приняла бы более охотно, – ответила Мария.

Когда все слуги прошли перед ней один за другим, она сама подняла чашу и выпила за их здоровье.

– Прощайте, мои добрые друзья. И простите меня, если я причинила кому-нибудь боль.

После ужина Мария заняла свое привычное место в кресле в дальнем конце комнаты и попросила Джейн принести те немногие оставшиеся драгоценности, которыми она могла бы распорядиться. Она по очереди брала их и внимательно рассматривала.

– Это остатки моей прежней роскоши, – заметила она, – И они разойдутся отсюда, как мои посланцы. – Она взяла в руки кольцо с большим квадратным сапфиром. – Это моему храброму родственнику, лорду Клоду Гамильтону.

Другие драгоценности предназначались для короля и королевы Франции, для Екатерины Медичи и для семейства Гизов. Бургуэну была подарена переплетенная бархатом книга с нотами.

– Когда будешь петь, вспоминай наши зимние вечера, – сказала она. – Эти золотые четки я возьму с собой на казнь, – заявила Мария, – а на эшафоте передам их тебе, Джейн. Я хочу, чтобы после моей смерти ты переслала их Анне Дейкр, верной католичке, невестке герцога Норфолкского. – Она прикоснулась к висевшему у нее на груди бриллианту. – Пора снять его, – промолвила она. – Я поклялась носить его до самой смерти. Сейчас время пришло. – Она передала его Джейн. – И еще я возьму с собой на эшафот ладанку с изображением агнца, но хочу, чтобы потом ее взяла ты, Элизабет. Смотри, чтобы она не попала к палачу.

Элизабет вновь разрыдалась.

Было уже девять часов вечера. Нужно было еще написать завещание. Мария склонилась над письменным столом. Она назначала своими душеприказчиками герцога де Гиза, архиепископа Битона, епископа Лесли и управляющего ее приданым во Франции дю Рюиссо. Нужно еще было отдать распоряжения о мессах за упокой ее души, о пожертвованиях для бедных детей и священников в Реймсе, о средствах для семинаристов. Ее служанкам разрешалось забрать в Лондон карету и лошадей, продать их там и таким образом получить средства для отъезда на родину.

Она закончила завещание и скатала бумагу в рулон. Рука болела, но нужно было написать еще несколько писем. Поскольку она не могла исповедаться отцу де Прео лично, она должна была сделать это на бумаге. Мария с трудом взяла перо и попыталась мысленно говорить так, как будто она говорила со священником. В темных углах комнаты она видела, как за ней наблюдает сама смерть, склонившись над ней, скрестив руки и глядя своими пустыми глазницами.

«Дорогой отец во Христе!

Я прошу Вас бодрствовать и молиться вместе со мной в эту ночь, последнюю мою ночь на земле. Я исповедуюсь в своих грехах, сознавая, сколь они многочисленны…»

Приближалась полночь. Мария молчаливо ждала, когда пробьют куранты и наступит восьмое февраля, но часы так и не отбили двенадцать ночи.

Мария взяла еще один лист бумаги и начала писать последнее письмо Генриху III, королю Франции.

«8 февраля 1587 г.

Высокородный брат мой!

Брошенная по воле Божьей, надо думать, за мои грехи во власть моей родственницы королевы, моей кузины, от рук которой я очень страдала почти двадцать лет, я наконец осуждена сословиями королевства на смерть…

У меня нет времени дать Вам полный отчет о всем происшедшем, но, если Вы выслушаете моего врача и моих несчастных слуг, Вы узнаете правду и то, как я, благодаря Господу Богу, презираю смерть…»

Она пристально всматривалась в темные углы своей комнаты. Действительно ли она так думала? Лучше бы не презирать смерть заранее…

Она стала писать ему о своем беспокойстве за судьбу слуг и за свои похороны. Сможет ли он помочь ей в этом? Мария должна была верить в него. Наконец она взяла маленькую сумочку из бархата и достала из нее два неоправленных драгоценных камня: аметист и кровавик.

«Я взяла на себя смелость послать Вам два драгоценных камня – талисманы против болезней. Верю, однако, что у Вас крепкое здоровье и что Вы проживете долгую и счастливую жизнь. Примите их от Вашей любящей золовки, которая, умирая, шлет Вам заверения в самых теплых чувствах.

Среда, два часа ночи.

Ваша любящая и верная сестра

Христианнейшему королю, моему брату и союзнику».

Уже два часа ночи! Приближается утро.

«Ну и что из этого? – спрашивала она себя. – Вряд ли можно было ожидать, что я смогу заснуть. Скоро я засну вечным сном.

А не устроить ли мне наше обычное чтение с дамами – или уже очень поздно? Да, конечно, поздно. – Мария с трудом встала и подошла к постели. Теперь было уже поздно даже раздеваться. Она не будет никого будить, чтобы ей помогли лечь в постель, а сама она не сможет раздеться: очень сильно распухли пальцы. Она легла в одежде и закрыла глаза. – О, Боже, дай мне мужества! Разреши мне достойно встретить смерть, – молилась она. – Я не выдержала Твоего последнего испытания, Господи, но Ты по милости своей дал мне еще одно. Помоги мне теперь!»

Она услышала возле себя шорох и увидела, что Джейн и Элизабет стоят возле ее постели. Обе они были в черных траурных платьях.

– Вы уже готовы, – сказала Мария. Цвет их одеяний глубоко потряс ее. – Я бездельница. Но хотя уже и поздно, я хотела бы закончить день как обычно. Джейн, пожалуйста, почитай мне вслух.

– Да, конечно, – ответила Джейн, доставая книгу.

– Прочти о жизни какого-нибудь великого грешника, – попросила Мария.

Джейн стала просматривать содержание.

– О Марии Магдалене?

Королева отрицательно покачала головой.

– О святом Августине?

– Нет.

– О раскаявшемся разбойнике, распятом на кресте?

Мария вздохнула.

– Да. Он был большой грешник, но со мной ему не сравниться. Да помилует меня Спаситель в час моей смерти, как помиловал Он разбойника.

Мария откинулась на подушку и закрыла глаза в ожидании, когда Джейн начнет читать книгу.

– «Один из повешенных злословил Его и говорил: если ты Христос, спаси себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое. И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю».

«Ныне… в раю… Неужели я там окажусь уже через несколько часов? – думала Мария. – Неужели это правда?»

До их ушей долетали приглушенные стуки топора: как раз напротив, в Большом зале, сооружался эшафот.

Джейн наклонилась, чтобы Мария могла ее расслышать, и продолжала чтение:

– «Теперь этот опыт разбойников в сжатом виде отражает опыт всего человеческого существования. Он показывает нам основные моменты жизни и смерти, когда уже не остается времени. Но эти люди были единственными в своем роде, ибо они умирали рядом с Иисусом, который также умирал».

«Но я умираю одна, – думала Мария. – На эшафоте я буду одна».

– «Это неповторимая возможность и вызов – видеть Бога умирающим и в то же время верить в Него. А каков был ответ разбойников? Первый разбойник сомневался, увиливал: „Докажи, и я тогда поверю“. Это нормальная человеческая реакция, это то, чему учит нас мир. Это презренная теория».

«Да, мы все хотим доказательств, – думала Мария. – Неужели это сделает меня такой большой грешницей, если я усомнюсь, пусть даже всего на мгновение?»

– «Второй разбойник сказал „Господи“, а не „если ты Христос“. У него не было времени и, возможно, способностей понять тонкости теологии. Он, вероятно, даже не разбирался в том, что значит „рай“. Но главное заключалось в том, что он увидел – и поверил. Что это означает для нас? Жизнь разбойников, сжатая до предела и сосредоточившаяся всего в нескольких часах, пока они висели распятыми на крестах, в сущности, такая же, как ваша или моя. Нам предстоит та ж самая смерть – пожалуй, более медленная, но не менее вероятная. Перед нами стоит все тот же вечный вопрос, та же возможность. Мы должны спросить себя: „Каким разбойником являюсь я?“»

Джейн тихо закрыла книгу. На губах Марии блуждала улыбка. По-прежнему доносился стук топора.

– Даже в час смерти может быть спасение, – заметила Мария. – Никогда не может быть слишком поздно.

За дверью комнаты послышался топот. Число охраны было увеличено, чтобы королева не могла спастись бегством в последнюю минуту.

Тихая ночная пора закончилась, на смену ее тишине пришли первые звуки дневных забот.

В шесть утра Мария перестала делать вид, что все еще отдыхает. Она встала с постели, служанки немедленно вскочили следом за ней. Оказывается, никто не спал.

– Мне осталось жить всего два часа, – изумилась Мария мелькнувшей мысли. – Как странно: не быть смертельно больной, быть в трезвом разуме – и одновременно знать, что мой конец близок. У меня нет третьего глаза или дара предвидения, и все же я вижу свою кончину. – Она ощупала свою руку, такую твердую и теплую. Близость смерти казалась совершенно неестественной. – Ну, женщины, одевайте меня как на праздник. Попросите Балтазара принести платье для этого случая. Церемония, на которую я иду, будет праздничной.

Пока они готовили одежду, она стояла спокойно, прислушиваясь к своему дыханию. Сам воздух казался тяжелым, пронизанным каким-то запахом. Она поняла, что это дыхание жизни. Дышать – значит жить.

«И создал Господь Бог человека из праха земного, и стал человек душою живою»[23].

«О, Господь Бог, я должна верить в то, что моя душа будет жить, даже если мое дыхание прервется через два часа, – думала она. – Я должна…»

– Вот, моя госпожа, – сказала Элизабет, держа темно-красное платье. Оно было из атласа, юбка без узора, а на спине низкий вырез. Так палачу будет легче нанести удар топором на плахе. Спереди, на груди, платье было отделано кружевами. Рукава были съемными.

– Благодарю вас.

Мария стала надевать платье, и вдруг у нее мелькнула паническая мысль. А что, если оно не подойдет? Ведь она его никогда не примеряла.

Но оказалось, что платье сидит на ней превосходно.

Затем Джейн достала верхнюю одежду из черного атласа с бархатной отделкой по краям и пуговицами из темного янтаря. Со слезами на глазах Джейн облачила госпожу в эту одежду поверх темно-красного платья. Элизабет принесла Марии лучший парик и белый чепчик с козырьком и прикрепленной к нему длинной прозрачной белой вуалью с кружевной окантовкой. Вуаль почти достигала земли и чем-то напоминала свадебную вуаль ее первого брака.

Служанки отступили на шаг и осмотрели ее. Мария казалась отрешенной и одетой как бы для путешествия в далекую заморскую страну. Новая одежда сделала ее неузнаваемой.

Она взяла четки и вместе с крестом прикрепила их у пояса. Ладанка с агнцем Божьим висела на шее на золотой цепочке. Ее движения были изящными и неторопливыми.

– Благодарю вас, – сказала Мария. – Я хочу попросить вас еще… кое о чем. На плахе, после казни, – она говорила очень быстро, – я не смогу позаботиться о своем теле, как того требуют приличия. Накройте меня, я не должна лежать открытой для всеобщего обозрения.

Женщины молча кивнули в знак согласия.

– А теперь пусть остальные домочадцы присоединятся к нам. Я хочу поговорить со всеми вами в последний раз.

Когда все собрались, Мария обняла по очереди всех женщин, а мужчинам дала поцеловать руку. Она намеревалась рассказать им о завещании, об их дальнейших обязанностях, но посчитала это неуместным и молча положила завещание и прощальные письма в открытую шкатулку, лишь показав на них пальцем.

Мария из окна следила за восходом солнца. Воздух был по-весеннему легким. Ниже по берегам реки уже, наверное, появились подснежники.

Вот и восьмое февраля, думала она. Именно в этот день двадцать лет тому назад она в последний раз видела Дарнли, а на следующий день он умер. В моем конце – мое начало. Именно с того дня начались ее самые тяжелые несчастья, а сегодня они заканчиваются.

Мария отщипнула немного хлеба и выпила вина, принесенного Бургуэном для подкрепления ее сил. Затем она пошла помолиться.

Она считала, ей многое нужно сказать, но оказалось, что слов почти нет. «Укрепи меня. Благодарю Тебя за ту жизнь». Маленькая собачка Геддон, совсем уже старенькая, но все еще цеплявшаяся за жизнь, крутилась возле Марии и вертела лысым хвостом. Да, еще одна из ее повседневных забот, которой ей уже не придется заниматься. На глаза навернулись слезы.

– Такая мелочь, но мне этого будет так не хватать, – прошептала Мария.

Было уже восемь часов утра, когда шериф постучал в дверь.

– Мадам, лорды послали меня за вами, – заявил он.

Мария встала:

– Я готова.

Неожиданно Бургуэн бросился к висевшему на стене старому распятию из слоновой кости и снял его.

– Неси перед ней распятие! – приказал он одному из слуг.

Мария улыбнулась: как она могла забыть об этом! В сопровождении слуг она покинула свои апартаменты, спустилась по главной дубовой лестнице и прошла через ворота, служившие внешней границей для узницы, которой ни разу не было разрешено выйти за ее пределы. Теперь она пересекла эту границу в сопровождении двух помощников Паулета.

Внизу, на ступеньках, граф Кент остановил всех сопровождавших:

– Оставайтесь здесь! Вам нельзя входить в Большой зал. – Он взглянул на Марию. – По приказу королевы вам надлежит умереть в одиночестве.

Слуги Марии начали плакать и протестовать. Джейн бросилась на пол и вцепилась в платье Марии.

…Пальцы, вцепившиеся в подол моего платья… Она вспомнила Риччо.

Мария высвободила платье из рук Джейн и повернулась к графу Кенту:

– Прошу вас, сэр, пусть они будут свидетелями моей казни. Я хочу, чтобы они видели, как я перенесу все это.

– Нет. Я уверен, что они будут плакать и причитать и тем самым отвлекать палача. И что еще хуже – они обмакнут платки в вашу кровь и сохранят их как священную реликвию. Мы знаем, что делает ваша религия с такой ерундой!

Мария вздрогнула.

– Милорд, – сказала она, стараясь придать твердость голосу, – даю вам слово, хотя мне и предстоит умереть, что никто из них не сделает ничего подобного. – Она повернулась к графу Шрусбери, который спрятался сзади за спинами остальных: – Мне известно, что королева не отдавала вам подобных распоряжений. Она, несомненно, разрешила бы моим служанкам присутствовать при моей казни.

Шрусбери, Кент, Паулет и Друри посовещались и наконец сообщили ей, что она может отобрать шесть человек, которые пойдут вместе с ней.

– Я выбираю Джейн, Элизабет, Эндрю Мелвилла, моего гофмейстера, врача, аптекаря и хирурга. Вы, конечно… не разрешите прийти моему священнику?

– Никаких священников! – проревел граф Кент.

– Очень хорошо, – ответила Мария.

Прежде чем они пошли дальше, Мелвилл бросился на колени и закричал:

– Горе мне, что за судьба привезти в Шотландию такую тяжелую весть о том, что моя милостивая королева и госпожа обезглавлена в Англии!

– Не плачь, Эндрю, не плачь, мой добрый и верный слуга. Я католичка, а ты протестант, но, поскольку у нас один Христос, я поручаю тебе от Его имени быть свидетелем того, что я умираю верной своей религии, истинной шотландкой и француженкой. Передай поклон моему дорогому и любимому сыну. Я благословляю его. – Она перекрестила перед собой воздух.

– Время уходит, – проворчал граф Кент. – Пора идти.

Процессия во главе с шерифом и его людьми, Паулетом, Друри, Шрусбери, Кентом и Билом, проследовала в Большой зал. Мария шла за ними. Не желая ни на кого опираться, усилием воли она заставляла себя идти уверенной походкой и высоко держать голову.

Зал был громадным, но Мария смогла разглядеть эшафот. Она слышала, как его сооружали, а теперь увидела воочию. Эшафот представлял собой платформу размером примерно в двенадцать квадратных футов, высотой почти в один ярд, и на него было бы трудно подняться, если бы не были пристроены две маленькие ступеньки. Весь эшафот был задрапирован черной материей. На нем размещались кресло, стол, диванная подушка. Два стула… и плаха.

Она попыталась сдержать учащенное биение сердца. К такому зрелищу невозможно подготовиться. Все остальное было как в нормальной жизни. И казалось немыслимым заставить себя поверить в существование этой смертоносной платформы, а тем более привыкнуть к ней.

Толпа разглядывала Марию, стараясь отыскать в ней признаки слабости.

В свое время ее разглядывала другая толпа, когда ее везли назад в Эдинбург. Только тогда вместо Паулета и Друри по обеим сторонам от нее были лорд Линдсей и Рутвен.

– На костер шлюху!..

– Казнить предательницу!..

Мария глядела прямо перед собой, пытаясь сосредоточить взгляд на черных покрывалах эшафота. Возле ступенек она немного замешкалась. Стоявший рядом Паулет предложил ей руку.

– Благодарю, сэр, – сказала она, – это последний раз, когда мне приходится побеспокоить вас.

Шрусбери, Кент и Бил поднялись по ступенькам и предложили ей сесть в специально приготовленное кресло. Она повиновалась.

Мария увидела двух мужчин, одетых во все черное, затем – топор, лежащий на полу. Таким топором обычно рубят дрова. Никакого меча для нее! Она ухватилась за ручки кресла.

Бил начал читать распоряжение о приведении в исполнение смертного приговора. Только тогда Мария взглянула на собравшихся. Их было более ста человек, и они окружали эшафот с трех сторон.

– А теперь, мадам, – слабым голосом сказал граф Шрусбери, – вы знаете, что вам следует сделать.

– Выполняйте ваш долг, – заявила Мария.

Она улыбнулась, почувствовав, что ее наполняет глубокий покой.

В этот момент возле эшафота появился дородный священник в ризе.

– Я настоятель собора в Питерборо, – сказал он звенящим голосом. – Еще не поздно принять истинную веру. Да, реформаторская церковь, которая имеет…

Только не это! Она отшатнулась. Такого поворота событий Мария не ожидала.

– Господин настоятель, не утруждайте ни себя, ни меня, – промолвила Мария, – знайте, что я воспитана в древней римско-католической вере. И ради ее защиты готова отдать свою кровь.

– Подумайте о вашей душе, которая скоро отделится от тела. Измените ваши взгляды и раскайтесь во всех прошлых грехах! – крикнул священник.

– Уважаемый господин настоятель, – сказала она. – Прошу вас более не утруждать себя. Я родилась в этой вере, жила с ней и полна решимости умереть в этой вере.

– Мадам, даже сейчас Всемогущий Бог еще открывает вам дверь, не захлопывайте ее суровостью вашего сердца…

Его голос стих. Марии вспомнились слова Джона Нокса: «Совесть требует знаний, но, боюсь, у вас нет правильных знаний…»

Шрусбери прервал настоятеля:

– Мадам, мы будем молиться за вас вместе с настоятелем.

Мария улыбнулась ему:

– Спасибо, если вы помолитесь за меня. Но я не могу присоединиться к вам, поскольку мы не одной веры.

Шрусбери попытался заставить настоятеля замолчать, но Кент был против. Настоятель поднял руки и прокричал:

– Мы умоляем Тебя, взгляни милосердно на эту приговоренную к смерти персону, чьи духовные очи Ты до сих пор держал закрытыми!..

Эти слова звучали как надругательство. Мария заткнула уши и начала молиться по-латыни. Старинные слова заглушили проповедь настоятеля. Она сползла с кресла и стала на колени.

«Спаси меня, Господи, ибо я уверовала в Тебя…»

Мария молилась все громче, она больше не слышала настоятеля, она опять погрузилась в мир покоя, который чуть было не потеряла.

Она высоко держала распятие и громко молилась. «Хотя Твои руки, Господи, пригвоздили к кресту, прими меня и залей все мои грехи своей бесценной кровью». Казалось, будто распятие светилось, и позади него Мария мысленно видела стену в Сент-Пьере. Все выглядело так, будто время исчезло.

– Бросьте эту мишуру! – Граф Кент пытался вырвать распятие, но Мария прижала его к груди.

Настоятель отошел. К Марии приблизились два палача. Они стали перед ней на колени.

– Простите нас, – сказали они.

Мария посмотрела на их мощные плечи.

– Я от всего сердца прощаю вас и всех остальных, – проговорила она, – ибо надеюсь, что эта смерть положит конец всем моим страданиям.

Палачи встали.

– Не помочь ли вам подготовиться? – вежливо спросили они.

– Нет, я не привыкла к помощи такого рода, – с улыбкой ответила Мария. Она повернулась и бросила взгляд на толпу. – Тем более что приходится раздеваться перед такой большой компанией.

Она сделала рукой знак Джейн и Элизабет, которые стояли на коленях перед эшафотом.

– Вы нужны мне, – сказала она.

Обе женщины встали и поднялись на эшафот, но, приблизившись к Марии, обе зарыдали.

– Не плачьте, – проговорила Мария. – Я рада покинуть этот мир. А вы должны радоваться тому, что видите меня умирающей за правое дело. И не стыдно вам рыдать? Перестаньте сейчас же, не то я отошлю вас. Я ведь обещала, что ничего подобного не будет.

Она передала распятие и четки Джейн. Палачи пытались отнять их, но Мария остановила их.

Медленно, дрожащими руками Джейн и Элизабет расстегнули черную одежду, и под ней все увидели темно-красное платье. Толпа затаила дыхание. Служанки принесли Марии рукава, и она пристегнула их. Теперь она вся, с головы до пят, была в темно-красном. Джейн сняла с нее вуаль и головной убор и положила их на маленький стул.

Мария поцеловала на прощание свое распятие и тоже положила его на стул вместе с другими вещами и молитвенником. Затем она достала платок с золотой каймой, которым ей закроют глаза, и молча передала его Джейн.

За спинами людей она видела языки пламени, пляшущие в камине холодного зала.

«Я вижу это в последний раз. Золотые языки огня и черные одеяния. Зрелище не лучше любого другого, да и есть ли вообще какое-либо зрелище, которое хотелось бы созерцать вечно?»

Джейн продолжала горько плакать и потому не могла приладить платок.

«Ну, быстрее, лиши меня возможности видеть, не продлевай этого момента!»

Но трясущиеся руки Джейн все еще мелькали перед глазами Марии.

– Успокойся, – сказала Мария. – Я дала за вас обещание. Не плачь, а молись за меня.

Мария сама помогла Джейн: она завязала платок на голове. Часть его закрывала волосы, и казалось, что у Марии на голове тюрбан.

Теперь Мария ничего не видела. Она слышала дыхание служанок, потом почувствовала, что служанки спустились по ступенькам эшафота.

Кто-то помог ей стать коленями на подушку, которая, как она помнила, лежала рядом с плахой. Она удобнее устроилась на ней и вытянула руки, нащупывая плаху. Под покрывающей плаху черной тканью Мария ощутила ее острый край. Она вытянула шею и пристроила подбородок в углубление.

Почему все так реально, так осязаемо? Мария считала раньше, что должно наступить состояние исступленного экстаза и все растворится, как в сказке, в тумане. Вместо этого – прикосновение к грубому сукну, боль в коленях и в затылке, так как платок туго стягивал ей голову. Мария судорожно сглотнула и замерла в ожидании.

– In Te Domino confido, non confundar in acternum… – прошептала она. – Верю в Тебя, Господи. Да не совратят меня с пути истинного.

Она ощутила какое-то прикосновение. Чья-то широкая рука поддерживала ее, подпирая в спину. Мария почувствовала, что она вся в холодном поту.

– In monus tuas… «В руки Твои, Господи, вверяю я свою душу».

Мария могла слышать собственный голос. Все воспринималось болезненно отчетливо. «Все не так, как я ожидала. На деле все более глубоко, более сурово, более величественно… Я иду, Господь, несмотря на… помоги мне!»

Шрусбери в качестве распорядителя подал сигнал к началу, опустив жезл. Палач высоко поднял топор и с силой ударил. Он с ужасом увидел, что из-за волнения промахнулся и задел лишь часть черепа. Мария застонала и зашептала: «Святый Боже…» Зрители вскрикнули. Палач быстро поднял топор вновь и со всей силой нанес удар, который теперь пришелся на шею. Голова почти отделилась. Злой и пристыженный, он использовал теперь топор как пилу, чтобы перепилить оставшиеся связки шеи. Голова наконец отделилась и покатилась. Обезглавленное тело рухнуло навзничь, кровь из шеи била струей, заливая плечи.

– Да хранит Господь королеву Елизавету! – воскликнул палач и наклонился, чтобы взять голову Марии. Он схватил ее за платок и поднял вверх. Неожиданно голова выскользнула и упала, а в руках палача остались лишь парик и платок. Люди ахнули, увидев седые волосы Марии. Лежащая голова смотрела на них, губы шевелились.

– Да погибнут все враги королевы! – проревел Кент, пиная отрубленную голову.

– Да, таков конец всех врагов Евангелия! – прокричал настоятель.

Шрусбери отвернулся и заплакал.

Палач теперь пытался поднять юбки Марии, чтобы забрать подвязки. Таково было право, дарованное палачу. Пока он возился с юбками, из-под них раздался лай и показалась маленькая собачка. Это был Геддон, который последовал за хозяйкой и спрятался в ее широких юбках.

– Что это? – закричал Булл, отдергивая руку.

Геддон ринулся к отрубленной голове и в недоумении стал кружить вокруг нее. Затем он сел поблизости и громко, по-волчьи завыл. Охраняя хозяйку, он весь перепачкался в ее крови.

Джейн и Элизабет бросились к ступенькам. Они забыли клятву, данную госпоже. Ведь ее тело сейчас пытались осквернить. Но им обеим преградили путь:

– Нет. Туда нельзя!

– Мы должны позаботиться о ней. Мы обещали…

– Ваши обязанности перед ней закончились.

Настоятель вспрыгнул на эшафот и схватил Геддона. Он сунул морду собачки в лужу крови и старался заставить ее пить эту кровь.

– Вспомните, что предсказывал Нокс: собаки будут пить ее кровь! – вопил он. – Пей, шавка!

Но Геддон, рыча, вцепился в запястье настоятеля.

– Проклятая зверюга! – завопил он, отпуская Геддона.

Паулет взял голову Марии и, положив ее на бархатную подушку, выставил в открытом окне напоказ людям, находившимся снаружи.

Но все шло не так, как должно было идти. Это была голова не Марии, а какой-то незнакомой старухи. Граф Шрусбери продолжал плакать. Мария не испугалась эшафота и не выглядела сломленной при виде его. Напротив, она была спокойна и счастлива. И неожиданно возможность доложить королеве Елизавете, что ее главный враг уничтожен, стала казаться ему не столь заманчивой.

Все получилось не так, как ожидалось.

Они забрали ее распятие, ее молитвенник, ее испачканные кровью одежды и все вещи, которых она касалась, и вместе с плахой сожгли на костре во дворе замка. От Марии не должно было остаться никаких следов, никаких воспоминаний. Земная жизнь королевы Шотландии подлежала полному забвению.

Однако осталось тело самой королевы, которое не могло исчезнуть просто так. Остались свидетели казни, которые перескажут все подробности множеству людей. Осталась память о том, как Мария ушла из жизни. Сохранились все места, где она жила, люди, которых она знала, сын, которого она родила. Рассказы о той смерти, которую она только что приняла, также произведут большое впечатление. Чем тщательнее власти сжигали все вещи, имевшие отношение к эшафоту, тем дороже становились оставшиеся реликвии. По мере того как огонь поглощал темно-красное платье Марии, где-то в замке драпировки с ее девизом «В моем конце – мое начало» обретали новую жизнь.