Елизавета не любила праздновать Новый год, когда обычно обменивались подарками. И не потому, что она не получала дорогостоящих и экзотических подарков. Нет, ей дарили золотые солонки в виде галеонов, фигурки зверей, украшенные драгоценными камнями, ожерелья с изумрудами. Но ей не хотелось, чтобы год 1586-й сменился на 1587-й. Парламент должен был возобновить работу в середине февраля, а это означало, что у Елизаветы оставалось все меньше и меньше времени для решения этой раздражающей ее проблемы, связанной с судьбой Марии, королевы Шотландской. До встречи с парламентом Елизавете предстояло принять окончательное решение.

Прошел январь, но выход все еще не был найден. Однако развитие событий подталкивало Елизавету к казни Марии, так как был раскрыт еще один заговор, в котором было замешано французское посольство. Людей будоражили беспрестанные слухи то о вторжении испанцев, то о бегстве Марии, то о том, будто бы в Лондоне начались поджоги и что на севере страны вспыхнуло вооруженное восстание. В самом Лондоне даже имели место беспорядки: люди требовали казни «чудовищного дракона».

– Но коли уж дело сделано, то обратного хода нет, – бормотала Елизавета, расхаживая взад и вперед по комнате. – Такого еще никогда не бывало – суд приговорил к казни помазанницу Божью. Этим самым мы положили начало… чему? Народ толкает меня к рискованному решению. Сегодня он вынудит меня казнить Марию, а завтра он же может предать своей властью смерти и собственного монарха. Ему даже не придется уговаривать сделать это другого правителя.

Она вздрогнула, мысленно представив себе, что закон толпы стал законом страны.

«Это не случится ни завтра и ни послезавтра, – думала Елизавета. – Но все же когда-то случится, и виновницей этого буду я. Однако и Роберт прав: что произойдет, если народ будет выступать и действовать в соответствии с законом, но к его мнению не будут прислушиваться? Не пробудит ли разочарование народ действовать подобным же образом и немедленно?»

Елизавета почувствовала мгновенный прилив сил. Она немедленно вызвала госсекретаря Уильяма Дейвисона и приказала ему принести распоряжение об исполнении смертного приговора.

Пока она ждала его возвращения, она поняла, что такой возможности больше никогда не будет. Посрамленные французы после раскрытия нового заговора не высовывают носа из своего посольства и уже не вступят в защиту Марии. Шотландский посланник не только не вступился за свою бывшую королеву, но еще и прошептал: «Мертвая женщина не кусается». Что касается испанцев, то в такое ужасное время года они никогда не послали бы свой флот на север. Сейчас было самое подходящее время действовать, другой такой случай Елизавете не представится.

– Ударить самой, или тебя ударят, – неоднократно повторяла она, как заклинание. – Я недостойна править, если не могу поступать по собственной воле.

Дейвисон быстро вернулся с текстом распоряжения об исполнении смертного приговора, составленным еще несколько недель тому назад, когда суд объявил свое решение. Он почтительно передал его Елизавете.

Королева медленно прочитала текст:

«Мы, Елизавета, милостью Божьей королева Англии и

Ирландии. Нашим верным и преданным слугам:

Джорджу, графу Шрусбери,

Генриху, графу Кент,

Генриху, графу Деби,

Джорджу, графу Камберленд, и Генриху, графу Пембрук, шлю свои приветствия.

Поскольку приговор, вынесенный вами и другими членами нашего Совета по делу королевы Шотландии Марии, дочери Якова V, хорошо известен, все члены парламента не только одобрили такое решение как справедливое и честное, но также смиренно просят нас и настаивают перед нами на том, чтобы было отдано распоряжение о казни указанной персоны, которая, по их мнению, заслуживает такого наказания. Кроме того, они заявили, что и раньше существовала каждодневная несомненная опасность не только для нашей собственной жизни, но также и для них, их потомства и общественного порядка в королевстве. Вследствие этого мы утвердили данный приговор путем принятия нами официальной декларации, однако до сих пор воздерживались от дальнейших мер по исполнению указанного приговора.

Ныне мы все больше осознаем, как глубоко и сильно будут огорчены и опечалены самые мудрые, самые замечательные, самые прекрасные представители низших сословий ежедневными, даже ежечасными угрозами нашей жизни, если мы и дальше воздержимся от приведения приговора в исполнение и тем самым проигнорируем их постоянные и повсеместные просьбы, молитвы, рекомендации и советы. Посему вопреки нашему естественному желанию, под влиянием их мудрых советов и с учетом их ежедневных обсуждений и высказываемых мнений мы милостиво согласились на отправление правосудия и на исполнение смертного приговора.

Настоящим мы повелеваем и данным нашим распоряжением разрешаем вам выехать в замок Фотерингей, где указанная королева Шотландии находится под охраной нашего верного слуги и советника сэра Эмиаса Паулета. Затем, взяв ее под свою ответственность, учините ее казнь, как сочтете нужным, в вашем присутствии и в присутствии вышеназванного сэра Эмиаса Паулета, а также других судебных чиновников, присутствие которых вы сочтете нужным. Все это должно быть проделано в такой форме, таким способом, в такое время, в таком месте и такими людьми, которые, по вашему мнению, будут наиболее подходящими.

Данное письмо, скрепленное нашей Большой печатью Англии, дает вам и всем лицам, которые будут присутствовать, полное право на исполнение приговора.

Это письмо приобретает силу грамоты.

Дано в нашем поместье Гринвич, в первый день февраля, на двадцать девятом году нашего правления».

Елизавета положила письмо на стол и отчетливым почерком быстро подписала: «Елизавета, королева».

Дейвисон во все глаза глядел на нее.

– Ну? – резко спросила она. – Доставьте письмо лорду-канцлеру Бромли, он скрепит его Большой печатью. Мое решение нужно держать в тайне. Но вы можете заехать в дом больного сэра Уолсингема. Как бы он не умер от печали, увидев это письмо. – Но Елизавета не улыбалась, да и Дейвисон не посмел усмехнуться.

С каменным лицом она вручила ему распоряжение об исполнении смертного приговора.

– Исполнение приговора следует держать в строжайшей тайне и казнить ее там, в Фотерингее. – Елизавета сделала паузу и затем резко добавила: – Те, кто любил меня, возможно, избавили бы меня от такого бремени! Оказаться вынужденной пойти на такой шаг перед лицом всего мира! Пусть хотя бы кто-нибудь возьмет на себя это бремя, чтобы доказать свою любовь и преданность и спасти меня от осуждения всего мира!

– Всемилостивая королева, я…

– Поезжайте к Уолсингему и напишите вместе с ним письмо Паулету. Уговорите Паулета найти какой-нибудь способ оборвать жизнь этой королевы, не прибегая… – Она молча указала на распоряжение об исполнении приговора.

Дрожа от страха и возбуждения, Дейвисон взял этот драгоценный документ и немедленно помчался к Уолсингему. Он нашел его лежащим в постели. Уолсингем держал распухшую ногу на подушке, но, когда ему показали документ, вскочил и уставился на пришедшего в изумлении, будто увидел сошествие Святого Духа.

– Наконец-то! Не может быть!

Он читал и перечитывал этот документ.

– Но есть кое-что еще, – пробормотал Дейвисон. – Ее величество все же противится исполнению приговора. Она не хотела бы взваливать на свои плечи такое бремя. Короче говоря, она предпочитает, чтобы Паулет каким-то образом убил королеву Марию, дабы избежать публичной казни.

– Ох, нет, – вымолвил Уолсингем.

– Да!

– Значит, она толкает нас на такое же точно деяние, за которое королева Шотландии осуждена на смерть, – возмутился Уолсингем. – Ох, я действительно болен!

Дейвисон покидал дом Уолсингема с письмом, адресованным сэру Эмиасу Паулету:

«После выражения наших сердечных похвал мы услышали недавно слова королевы Елизаветы о том, что Вы не проявили в порученном Вам деле должной заботы и рвения, которого она от вас ждала, поскольку Вы за все это время не нашли способа каким-нибудь образом прервать жизнь королевы Шотландии, принимая во внимание, что повседневная опасность угрожает королеве Елизавете до тех пор, пока жива шотландская королева.

Поэтому королева Елизавета считает, что ее доверие обмануто и что люди, говорящие, подобно Вам, о своей любви к ней, забывают о своих обязанностях и перекладывают бремя ответственности на нее, зная, как и Вы, впрочем, знаете, о ее нежелании проливать кровь, особенно такой персоны одного с ней пола и ранга, и к тому же кровной родственницы, как вышеупомянутая королева».

Дейвисон поспешил ночью к лорду-канцлеру Бромли, чтобы получить Большую печать из желтого воска. Затем, отправив личное письмо в Фотерингей, они вместе стали искать Сесила.

На следующее утро Сесил, сжимая в руках распоряжение об исполнении приговора, собрал остальных членов Тайного совета. Дейвисон разъяснил слова королевы: в это утро он еще раз был вызван к ней.

– Она самым решительным образом заявила, что не желает больше слышать об этом деле, пока с ним не будет покончено. Она сказала также, чтобы мы не спешили приложить Большую печать. Но тут же добавила, что хотела бы немедленно положить всему конец. – Он в недоумении покачал головой.

– Я ее хорошо знаю, – сказал Сесил. – Мы должны выполнить приказ. Нам следует взять бремя ответственности на себя. Если мы будем действовать единым фронтом, то наказание не падет на голову какого-то одного человека. Но нам нужно спешить, пока она не изменила свое решение. Бил, подготовьтесь немедленно выехать в Фотерингей!

– Уолсигем позаботится о палаче, – заявил Дейвисон. – Он считает, что это его обязанность.

На следующее утро, когда Бил уже благополучно отправился в путь в сопровождении графа Шрусбери и графа Кента, Дейвисон вновь был вызван в Гринвич к королеве Елизавете.

– Ах, мой дорогой Дейвисон, – мягко промолвила она, – этой ночью вы снились мне, причем сон был очень странным и неприятным.

– Да?

– Мне приснилось, что мне пришлось пронзить вас шпагой за то, что вы были причиной казни шотландской королевы. – Она даже не попыталась облечь свое сообщение в иную форму.

– Всемилостивейшая государыня, а разве не вы хотели этой казни? – спросил Дейвисон упавшим голосом.

Хотел бы он знать, где сейчас Бил.

– Да, конечно! – воскликнула она. – Да, такова моя воля. Я хочу, чтобы со всем этим было поскорее покончено! – Затем она обошла вокруг него и спросила: – Получен ли ответ от Паулета?

– Да. Я только что получил его, когда выходил из дома.

Елизавета выхватила у него письмо и надорвала конверт. Она топнула ногой:

– Черт побери! Читай! – Она бросила ему письмо.

«Сэр Уолсингем и сэр Дейвисон! Ваше письмо, датированное вчерашним днем, получено мною сегодня, в пять часов пополудни. Согласно вашим указаниям, я незамедлительно направляю Вам ответ, испытывая при этом большое чувство горечи и печали. Я так несчастлив, что дожил до этого дня, когда моя милостивая государыня приказывает мне совершить акт, запрещенный Господом Богом и законом. Моя жизнь и имущество – в полном распоряжении Ее Величества, и я готов хоть завтра лишиться и того и другого, если ей будет угодно. Я понимаю, что владею всем этим исключительно благодаря ее милостям. Я не желаю пользоваться ни тем ни другим, кроме как с согласия Ее Величества. Но Бог запрещает мне совершать такой нечестивый поступок против моей совести или так обесчестить мое потомство в случае пролития крови в нарушение закона или в отсутствие распоряжения об исполнении смертного приговора».

– Ох уж эти мягкотелые люди! Они клянутся сделать все, чтобы защитить меня, но все их клятвы остаются лишь словами! – воскликнула Елизавета.

– Мадам, я уверен, что Паулет любит и почитает вас, – сказал Дейвисон.

– Уходите, – резко ответила она. – Пора кончать со всем этим. Господи, какой позор, что дело еще не сделано, а ведь я приложила так много сил!

Три кареты, подпрыгивая на ухабах, направлялись в Фотерингей. В одной из них ехал Бил. Он вез скрепленное печатью распоряжение об исполнении смертного приговора. Он прибыл в Фотерингей в воскресенье всего лишь через несколько часов после того, как Елизавета отправила в отставку Дейвисона.

В поисках Паулета Бил сразу же проехал в замок.

Следом за ним прибыла закрытая карета, в которой сидел человек, одетый в черный бархатный костюм. У него в ногах стоял ящик. Это был некий Саймон Булль, профессиональный палач. В ящике хранился топор. Его сопровождал Дигби, слуга Уолсингема. По приезде в Фотерингей они расположились в таверне в ожидании вызова. Никто из дворян-соседей не пожелал выказать им гостеприимство.

На некотором отдалении следовала третья карета. Сидевшие в ней граф Шрусбери и граф Кент также направлялись в Фотерингей. Их истинная миссия маскировалась другим заданием: официально считалось, что они едут для рассмотрения судебных дел в Бедфордшире и Хертфордшире. Им предстояло выполнить пожелание королевы, чтобы казнь состоялась быстро и тайно. Шрусбери печально взирал из окна кареты на сельскую местность и страстно мечтал устраниться от участия в этом скверном трагическом акте.

«Королева Шотландии изменила всю мою жизнь, – думал он. – Тот факт, что я в течение четырнадцати лет опекал ее в заключении, оказал влияние на мою позицию в суде и на мою семейную жизнь… Как бы я хотел, чтобы этого не случилось. Но был бы я доволен, если бы никогда не встретился с ней? О да, – если бы я никогда не знал ее! Но теперь… никогда…»

В уголках его глаз выступили слезы. Он должен был сообщить ей о том, что ее ждет, а затем стать свидетелем казни. Сможет ли он выдержать это?