Мария только что отобедала в самой большой комнате восьмиугольной башни, когда в дверном проеме показался Паулет.

– К вам посетители, – загадочно сообщил он.

Она еще не успела выйти из-за стола, даже вытереть салфеткой губы, как в комнату ввалилась группа мужчин. Знакомых лиц среди них не было, хотя некоторых она видела во время судебного процесса.

– Я Роберт Бил, чиновник Тайного совета ее величества, – заявил один из них, выступив вперед. Это был приметный мужчина плотного сложения, но не полный.

Мария встала из-за стола. Она медленно прошла в другой конец комнаты, где должен был бы стоять ее трон. Затем обернулась к ним.

– Мадам, мы посланы сюда, чтобы объявить вам приговор: вы признаны виновной в злоумышлении на жизнь королевы Елизаветы и приговорены парламентом нашей страны к смерти, – тихо сказал он.

Мария лишь взглянула на него и ничего не ответила.

Стоявшие за ним люди переминались с ноги на ногу.

– Эти джентльмены, все они – члены Тайного совета, королевские юристы и прочие чиновники, являются свидетелями того, что мы действительно сообщили вам приговор. Приговор был объявлен герольдами и разослан по всему королевству, – добавил Бил.

– Понятно, – сказала Мария.

– Теперь настало время признаться и попросить прощения, – заявил находившийся тут же Паулет.

– Признаться? Просить прощения? – возразила Мария. – Сам суд и его приговор незаконны. – Стоявшие за спиной Била начали шушукаться, поэтому она быстро добавила: – Но это не имеет значения. Я знаю истинную причину, по которой должна умереть, и смиренно благодарю за это. Я погибаю за веру. Это большая честь для меня!

– Пожалуйста, немедленно прекратите! – потребовал Бил. – Это очень умно с вашей стороны – попытаться представить себя святой или мученицей, хотя на самом деле вы ни то ни другое. Вы осуждены на смерть за участие в заговоре против королевы и за государственную измену.

– Я умоляла Господа воспринять горести и гонения, которым подверглись мои душа и тело, как частичное искупление моих грехов. Теперь я вижу, что Бог ответил на мои молитвы, – сказала Мария.

– Вот теперь вы видите, джентльмены, что мне приходилось терпеть, – обратился к членам совета Паулет. – Эти долгие и скучные речи, не имеющие никакого отношения к делу! Было бы преувеличением сказать, что длительное заключение лишило ее здравого смысла, поскольку она им никогда не обладала. Она жила в мире фантазий, в своем собственном маленьком мире. Теперь она пытается разыграть очередную новую роль: видите, как эта «святая мученица», обращая взор к небу, судорожно сжимает четки и бубнит что-то на латыни?

– Мадам, – снова продолжал Бил, – если бы вы все-таки покаялись перед королевой…

– Когда приговор должен быть приведен в исполнение? – прервала его Мария.

– Все зависит от ее величества королевы, – ответил Бил.

– Будет ли казнь публичной? – спросила она.

– Да.

– А вы не устроите тайную казнь, лишив меня публичной смерти? – спросила она Паулета.

– Мадам, – почти вскричал он, – я человек чести и джентльмен! Я никогда не запятнаю себя такой жестокостью и не поведу себя как какой-нибудь турок!

– Благодарю вас за это, – ответила Мария.

После ухода депутации Паулет вновь отправился в ее комнаты и прошел прямо в спальню, неся под мышкой какой-то сверток. Мария последовала за ним, но подъем по ступенькам занял у нее некоторое время, и, когда она достигла наконец спальни, кровь застыла у нее в жилах.

Паулет застилал ее кровать черным полотном.

– Что это вы делаете? – закричала она.

– Это означает, что в глазах закона вы уже мертвы. Это ваши похоронные принадлежности. Вся остальная часть комнаты также будет завешана черной материей. – Паулет продолжал деловито застилать постель.

– Так, значит, моя кровать – это теперь мой катафалк? Как будто меня выставили для торжественного прощания?

– Вроде того, – ответил Паулет. – Так что можете еще подумать о своем бессмертии. – Он слез со стула и оглядел результаты своей работы. – Мы заберем ваш бильярдный стол, – добавил он. – Незачем тратить время на пустые развлечения.

– Я никогда им и не пользовалась. Можете забрать его, в комнате будет больше свободного места.

Паулет с презрением фыркнул и вышел.

В тот же день чуть позднее Мария собрала слуг и объявила им новость. Она выразила надежду, что никто из них не станет рыдать или выражать свой гнев, поскольку все равно никакой пользы от этого не будет.

– Друзья, сегодня мне объявили приговор, – сообщила она. – Мы все знаем, что это такое. Паулет уже любезно «разукрасил» мою комнату, чтобы все это время я могла ощущать себя ушедшей в мир теней.

– Когда же все это свершится? – спросила Джейн Кеннеди. Ее глаза были полны слез, но голос не дрожал. Мария была благодарна ей за это.

– Не знаю. Поэтому я должна сделать все приготовления уже сейчас. Мне нужна бумага для составления списка оставшегося имущества. Я должна написать прощальные письма и завещание.

При этих словах Элизабет Керл вскрикнула, а Уилли Дуглас застонал.

– Я рада, искренне рада, что вы будете свидетелями окончания всех моих страданий, – продолжала Мария. – Если вы любите меня, вы будете радоваться вместе со мной.

Я наконец-то вырвусь из заключения. Только помогите мне проститься с этим миром легко и достойно. В этом состоит ваша задача. Это все, о чем я вас прошу. Помогите мне снять эту мантию печали и надеть мои небесные одеяния.

Рука у Марии ныла от боли. Ревматизм особенно досаждал при написании прощальных писем. Тем не менее она сумела закончить следующие письма: одно – архиепископу Битону, являвшемуся ее представителем в Париже, одно – испанскому послу Мендосе, который был выслан из Англии за участие в заговоре Трокмортона и назначен в Париж, одно – ее духовному отцу – папе римскому и одно – Генриху де Гизу, ставшему теперь главой семейства Гизов.

В письме де Гизу она позволила себе порассуждать на тему собственной казни: «Сейчас мне объявлен смертный приговор, который никогда не выносился ни одному члену нашего семейства, и тем более моего ранга. И все же я благодарю Господа за это, ибо в моем нынешнем состоянии я уже не могу принести пользы ни окружающему миру, ни делу церкви. К тому же палач еще никогда не омывал свои руки кровью нашей, так что не стыдись этого, друг мой…»

Оставалось еще составить завещание и написать самое трудное и обязательное письмо – Елизавете.

Хотя Мария весь день находилась в состоянии экзальтации, теперь она потихоньку успокаивалась и ощущала только усталость.

«Хватит ли у меня сил, сумею ли я все выдержать? – спрашивала она себя. – Я должна; может так случиться, что у меня больше не будет времени. Надо окончить все земные дела».

Завещание состояло из перечня финансовых вопросов с целью обеспечения слуг, а также содержало просьбу о том, чтобы ее похоронили во Франции, рядом с матерью. Мария пыталась вспомнить все маленькие суммы и вклады, но без бухгалтерских книг не была уверена в цифрах. Тем не менее она надеялась, что либо испанский король, либо король Франции, либо герцог де Гиз, в порядке благотворительности, помогут, если она немного напутала в цифрах.

Теперь предстояло написать письмо королеве Елизавете. Мария закрыла глаза и помолилась, чтобы к ней пришли нужные слова. Затем начала медленно писать. Вначале шли одни формальности. Потом Мария перешла к сути дела:

«Ныне, после того как меня уведомили по Вашему поручению о приговоре, вынесенном на последнем заседании Вашего парламента, и после того как лорд Бил предложил мне готовиться к окончанию моего продолжительного и утомительного жизненного пути, я просила их выразить Вам мою благодарность за такое чуткое понимание и передать Вам мою просьбу разрешить кое-что для успокоения моей совести.

Я никого не обвиняю, а искренне прощаю всех, желая, чтобы и другие – и прежде всего Господь – простили меня. А поскольку я знаю, что именно Ваше сердце более, чем чье-либо другое, может прочувствовать честь и бесчестие Вашей собственной крови и крови королевы и дочери короля, я прошу Вас, мадам, ради Иисуса Христа, чтобы после того, как враги мои утолят свою черную жажду, напившись моей невинной крови, Вы позволили моим неутешным слугам забрать мое тело для захоронения на освященном участке земли во Франции, рядом с моими предками, и прежде всего с моей матерью, покойной королевой, ввиду того что в Шотландии могилы с останками моих предшественников-королей были обесчещены, а церкви разрушены и осквернены.

Поскольку в этой стране на мою долю выпали одни страдания, меня не положат рядом с Вашими предками, которые также являются и моими, мои единоверцы мечтают быть похороненными в освященной земле. Я надеюсь, что Вы не откажете мне в этой последней просьбе, с которой я обращаюсь к Вам, и разрешите, по крайней мере, беспрепятственное захоронение моего тела, когда душа расстанется с ним, тела, которое, будучи еще соединенным с духом, никогда так и не смогло обрести покоя.

Опасаясь актов тайной тирании со стороны тех, в чьи руки Вы меня передали, я умоляю не разрешать казнить меня тайно без Вашего ведома, и не из боязни боли, которую я готова вытерпеть, а по причине тех слухов, которые они будут распространять после моей смерти. Поэтому я хочу, чтобы мои слуги были свидетелями моей кончины, моей веры в Спасителя и моей преданности делу церкви. Я требую этого от Вас во имя Иисуса Христа, в знак уважения к нашей родственной близости, ради Вашего и моего прадеда Генриха VII, которого мы обе чтим и от которого мы обе происходим».

Рука Марии дрожала. Ей была ненавистна сама мысль о том, что Елизавета будет держать это письмо в руках. Но она прекрасно сознавала, что весьма сожалела бы, если бы Елизавета никогда так и не увидела бы этого письма. И Мария продолжала писать:

«Я молю Бога о милости и справедливости, о том, чтобы на Вас снизошел Святой Дух и чтобы Вы милостиво разрешили мне почить в бозе, что я и пытаюсь сделать, простив мою смерть всем тем, кто либо был причиной ее, либо содействовал ей; я буду молиться об этом до самого конца.

Не обвиняйте меня в самонадеянности, если я, покидая этот мир и готовясь перейти в иной, лучший мир, скажу Вам, что у Вас будет один день на оценку содеянного Вами, хотя Вы можете сделать это точно так же, как и Ваши предшественники, а также обращаю Ваше внимание на то, что моя кровь и страдания моей страны надолго сохранятся в памяти, из чего следует, что с самого начала своего сознательного существования мы должны настроиться в своих мыслях на то, что мирские дела – ничто перед вечностью.

Ваша сестра (по недоразумению) и пленница

Мария, королева».

Итак, дело сделано. Мария сложила пополам лист бумаги и встала. В висках у нее стучало. Она исписала так много страниц! Свеча возле ее маленького алтаря все еще продолжала гореть. Слабый желтый свет освещал нарисованное на деревянной доске лицо Богородицы, которая стала главным объектом молитвы после того, как распятие из слоновой кости было снято и закреплено на стене в том месте, где полагалось бы быть королевскому балдахину. Когда Паулет неохотно признал, что он не имел права снимать балдахин, Мария заверила его, что предпочитает видеть здесь распятие.

Теперь, став на колени перед образом Богородицы, она закрыла глаза и почувствовала, что после окончания всех дел в ее душе разливается покой. Она удивилась и попыталась представить себе, что бы она почувствовала, если бы получила известие о смертном приговоре раньше, когда кровь еще бурлила в ее жилах, а сама она была полна помыслов о земных радостях.

В те годы она ни за что бы не отреклась от жизни добровольно, будь то во Франции, где она думала только о своей красоте; или в Шотландии, где ее гордости и королевским правам был брошен вызов, а позднее благодаря проявленной ею храбрости была преодолена опасность государственой измены; или в объятиях Босуэлла, когда любовь и желания сжигали ее и заставляли бурно радоваться всем проявлениям земного бытия… Сначала жизнь для нее была просто садом, потом – ареной, а позднее – альковом утех и удовольствий, и она испила все эти чаши до самого дна. Теперь всего этого больше не было; она больше никогда не вкусит от плодов земных.

Каким-то непостижимо-таинственным образом ей на ум пришли латинские слова, которые она должна была записать, – эти слова будто давались ей свыше. Она встала и вернулась к письменному столу.

– Свободу, свободу… она избавит меня от оков, – шептала она в тихой комнате.

Кругом тишина, все спокойно. Было уже за полночь. «Сегодня восьмое декабря, – думала она. – День моего рождения. Мой сорок четвертый и последний день рождения на этом свете. Возможность сознавать этот факт – большая ценность».

На следующее утро Мария послала за Балтазаром. Сгорбленный старик с трудом шел по комнате, еле передвигая ноги по каменному полу.

– Друг мой, – сказала Мария, – сегодня день моего рождения, и я, как и в прошлые годы, хочу еще раз воспользоваться вашим талантом.

Глаза Балтазара были красными от слез. Он взглянул на Марию и кивнул. Она поняла, что он проплакал всю ночь.

– Ты шил мне платье для первого причастия, а также подвенечное платье, когда я выходила замуж за Франциска. Ты также сшил мне платье, в котором я присутствовала на церемонии крещения Якова. Как ты думаешь, сможешь ли ты сшить для меня самое роскошное платье?

Он покачал головой:

– Я плохо вижу, мои руки трясутся, я не смогу ровно разрезать ткань.

– Но эту работу смогут выполнить другие. Я лишь хочу, чтобы ты придумал фасон. Ты еще в состоянии представлять себе мысленно платье в законченном виде?

– Да. И даже лучше, чем прежде.

– Тогда представь себе следующее: я хочу платье, в котором я стану бессмертной. Платье, в котором я перейду из земной жизни в вечность. Можешь ли ты представить себе такое платье?

– Да, мадам. – Он вытер глаза. – Мысленно я его вижу.

– А как оно выглядит?

– Красное платье, темно-красное. Цвет мученичества. Низкий вырез и длинная юбка. Да, я вижу его.

– Тогда, мой верный слуга, за работу! И никому не говори, кроме своих помощниц. Пусть это будет наш секрет, пока не наступит мой последний час.

Балтазар закрыл лицо руками и заплакал.

– Не надо, друг мой, – сказала Мария, – я ухожу с радостью; я всегда радовалась, когда шла на свои свадьбы или на другие торжества, но те чувства были лишь бледной тенью той радости, которая переполняет меня сейчас. Скажу тебе по секрету: вечность уже коснулась меня и зовет к себе, а снизошедшие на меня блаженство и покой описать просто невозможно.

Наступил и прошел сорок четвертый день рождения Марии. Наступили и прошли скучные рождественские праздники. Все, кроме Марии, находились в удрученном состоянии и с трудом выполняли свои повседневные обязанности, за исключением нескольких человек, кипевших яростью. И лишь одна Мария, казалось, отстранилась от всего земного, забыв, что такое холод, темнота, сырость, не внимая никаким слухам, которые все-таки просачивались даже в тщательно охраняемую башню. В королевстве шли разговоры о том, что Мария сбежала, что испанские солдаты высадились в Уэльсе и что на севере страны начался новый мятеж. Ходили даже слухи о новом заговоре против Елизаветы. Заговорщики якобы хотели погубить ее, смазав ядом стремена и седло.

Каждый день Мария была готова к приезду чиновника с распоряжением об исполнении смертного приговора. Она опасалась, что палачом может оказаться тайный убийца, который способен появиться здесь в любой момент и нанести удар в спину, лишив ее тем самым возможности умереть публично. Она была уверена, что этот палач-самозванец находится где-то в Фотерингее.

И этот страх охватывал ее все больше по мере того, как шли дни и ничего не происходило. Возможно, Елизавета решила «пощадить» ее. Елизавета вполне могла отложить подписание распоряжения об исполнении смертного приговора, как она неоднократно откладывала и задерживала другие решения по каким-то своим соображениям, хотя окружающие настаивали на решительных действиях. Так было, например, с попытками выдать ее замуж. Мария поверяла свои опасения дневнику:

«29 декабря 1586 г. от Р. Х.

Меня могут продержать в таком состоянии еще лет двадцать! Это позволит Елизавете так и не пролить мою кровь. Еще двадцать лет взаперти, без переписки, двадцать лет болезней и изоляции. И неизбежного участия в подготовке заговоров. Кто-то будет по-прежнему затевать перевороты, а я неизбежно буду в них вовлечена. Опять шифры, опять курьеры… О Спаситель, избавь меня от этой смерти при жизни. Не обрекай меня на такую жизнь!

1 января 1587 г. от Р. Х.

Новый год. Начинается еще один год! Вчера Паулет упомянул о жалованье, выплачиваемом моим слугам. Судя по тону его заявления, слуги еще будут использоваться в обозримом будущем. О Господи, о Пресвятая Богородица, не продлевайте мои мучения. Я не могу этого вынести, не могу больше выносить, не могу больше!

8 января 1587 г. от Р. Х.

Да, я могу это выдержать. Но, Боже, я хочу больше, чем просто терпеть мучения. Я хочу предложить Тебе, Господи, дар в виде моей смерти. Я желаю умереть таким образом, чтобы прославить Тебя, чтобы искупить все грехи, ибо при жизни я не прославляла Тебя.

Так пишет еще один страдалец, Иоанн Креститель. О, если бы иметь такой дар слова! Но я не должна домогаться того, что Ты предпочитаешь дать другим…

Здесь все тихо, ничего не происходит. Елизавета почти забыла меня, заставляя ждать… и ждать. Вскоре придется вновь лечить мои телесные недуги, на которые я не обращала никакого внимания, ибо для чего чинить крышу здания, которое будет разрушено. Для лечения врачу Бургуэну нужно достать некоторые травы. Ох, как все это надоело! Надо бы, чтобы я больше не нуждалась в травах.

Но прости мой бунт, Господи!»