Уолсингем подволакивал больную ногу, идя рядом с Сесилом, который тоже хромал после падения с лошади. Сойдя с корабля, они с трудом шли пешком, направляясь к Барн-Элмсу, загородному дому Уолсингема. Погода оставалась теплой. Хотя был конец ноября, солнце светило ярко, и им даже не нужны были накидки. Позади них плескались воды Темзы, по которой все еще сновало много судов.

– Я хромаю из-за падения с лошади, – сказал Сесил. – Подумать только: решил поспешить, а в результате только покалечился. – Его правая нога была перевязана.

– А мое плохое самочувствие объясняется упрямством ее величества, – заметил Уолсингем. – Я просто не знаю, как действовать дальше. Желудок болит, колено распухло, а нога кровоточит… – В его голосе звучала горестная нотка.

Сесил в изумлении поглядел на него: уж не собирается ли Уолсингем заплакать? Они прошли мимо буйных зарослей табака, посаженного Уолсингемом.

– Ей все равно, – пробормотал он. – Ей плевать на нашу тяжелую работу, на наше усердие. Ее личная безопасность… Все это было напрасно, Сесил, напрасно. «Змея» будет жить и дальше.

Сесил обнял его.

– Нет, нет. Дело сдвинулось. Комиссия объявит «змею» виновной. Обе палаты парламента обратились к королеве с петицией, в которой просят издать приказ о казни.

– Но королева отказывается. Она лишь благодарит их за усилия и заявляет, что не может удовлетворить их требование, и просит найти какое-нибудь другое решение. Говорит, что могла бы согласиться на личное извинение Марии. Боже мой! Похоже, королева не в силах сделать то, что так необходимо ради ее же собственного блага.

Сесил вздохнул. Он поглядел на большой валун.

– Давайте посидим на солнышке. – Он сел, вытянув больную ногу. – Вы должны понять, что положение королевы весьма затруднительно. Она ненавидит кровопролитие. Возможно, она хочет стереть из памяти призрак своего отца. Может быть, где-то в глубине души она уподобляет Марию своей матери Анне Болейн. Обе получили воспитание во Франции, обе были обвинены в злодеяниях, обе были осуждены за попытку покушения на жизнь монарха.

Однако ни Елизавета, ни многие другие никогда не были уверены в виновности Болейн. По-видимому, Елизавета таким образом хочет искупить свою вину. Как знать?

– Возможно, ей просто не хватает решимости, – проворчал Уолсингем, – или она всего лишь трусовата.

– «Змея» использовала суд, чтобы продемонстрировать свое красноречие и остроумие, – сказал Сесил. – Говорят, что точно так же поступала и Анна Болейн. Но это ей не помогло. Что же касается Марии, то даже ее сторонники были вынуждены признать улики против нее неопровержимыми. И все же…. – Его голос стал тише: – Она произвела очень большое впечатление.

– Вы говорите так, будто были с ней в любовной связи.

– Нет. Я говорю правду. Я враг всех врагов королевы Елизаветы.

– Я разочаровался в королеве. Это просто тучная женщина средних лет, изрекающая благочестивые фразы и полная жалости к себе. – Уолсингем поморщился, массируя себе ногу. – Она похожа на Екатерину Арагонскую. Немудрено, что Генрих VIII запер ее в башне. Эти скучные, фальшивые слова… – Он качнул головой. – Вместо жалости они вызывают нечто совсем противоположное – отвращение.

– Возвращается лорд Лестер, – внезапно сказал Сесил. – Может быть, королева послушается его, если уж больше никому не удалось повлиять на нее. Он призывал ее действовать, но письма не так убедительны, как личное обращение.

– Тем временем послы Шотландии и Франции уже выступили в защиту Марии с целью еще больше поколебать решимость ее величества. Да еще сама «змея» избрала роль мученицы и хочет, чтобы Елизавета приказала казнить ее публично. И ради пресечения этих козней Марии Елизавета может оставить ее в живых. Я считаю, что эту грязную и мерзкую шотландку Бог послал нам в наказание за наши грехи. Ох, Сесил! Какая же неблагодарная задача выпала на нашу долю!

– Пусть себе играет роль мученицы, – пожал плечами Сесил. – Самые большие злодеи всегда произносили имя Господне, ибо только Бог мог стерпеть их деяния.

– Уж скорее бы приезжал лорд Лестер. – Уолсингем печально взглянул на небо. – И пусть попробует уговорить королеву.

Елизавета стояла перед зеркалом в тиши своего кабинета в Ричмонде. На ней была одна лишь ночная сорочка, из-под которой виднелись босые ноги. Парик был снят, ее собственные волосы рассыпались по плечам. Лишенная всяких украшений: драгоценностей, кружев, парчи, – она изучала то, что обычно скрывалось под ними. Если прищуриться, то вполне можно сказать, что она мало изменилась с тех пор, как вступила на трон: все еще стройная, волосы по-прежнему с золотисто-рыжеватым оттенком, большинство зубов цело. Сейчас ей пятьдесят три. Время, когда она могла рожать, прошло. Ее тело, не знавшее материнства, сохранило девичьи формы и упругость. Но она знала также и то, что ее последний роман остался в прошлом и закончился вместе с ее детородным периодом. После Лягушонка она уже не допускала никаких ухаживаний за собой.

«Я сохранила девственность, а девственность сохранила меня, – думала она, глядя на свое отражение в зеркале. – И я благодарна ей за это».

Она набросила накидку, подняла кверху и закрепила волосы серебряной пряжкой, плеснула в бокал сладкого кипрского вина и сделала глоток. Воздержание в питье и еде также помогло ей сохранить здоровье.

«В мои годы мой отец-король был ужасно толст, – думала она. – Я помню, как кто-то говорил, что в его камзоле могут уместиться три самых крупных мужчины королевства. Я прожила почти столько же лет, сколько он. Отец умер в пятьдесят пять, но уже задолго до этого называл себя стариком. Однако я совсем не чувствую себя старухой.

Смерть… У меня нет предчувствия близкой смерти, во всяком случае естественной смерти, но…»

На одной из картинок в ее молитвеннике была изображена Смерть, хватающая невинных людей. Смерть в виде ремесленника шепчет: «Ничто не заставит меня свернуть с пути». На рисунке с изображением могилы рыцаря можно было прочитать другой девиз: «Ничто не спасет нас от смерти». Она вздрогнула, закрыла молитвенник, провела пальцами по щекам и подбородку.

Она еще никогда не была так перегружена делами, как сейчас, на пятьдесят четвертом году жизни. То, что она навсегда осталась старой девой, больше не вызывало никаких сомнений. Роберт Дадли, граф Лестер, ее Роберт, семь лет тому назад женился снова. В прошлом году его не было рядом с ней, поскольку он командовал английскими войсками в Нидерландах. Она была недовольна его действиями, а также проявившимися у него безудержными амбициями. И тем не менее ей его так не хватало здесь, в Англии.

Война в Нидерландах была грубой ошибкой. Казначейство начало испытывать нехватку денег, несмотря на энергичные усилия по экономии средств. Мало-помалу королева втягивалась во всеобщую религиозную войну, которой она так старалась избежать. Отношения с Испанией становились все более натянутыми, скоро могли начаться открытые военные действия. Обстоятельства вынуждали ее играть роль главной защитницы протестантизма.

А тут еще эта история с королевой Шотландии.

Судя по всему, люди просто не понимали затруднительного положения, в котором оказалась Елизавета, и ее нежелания казнить высокородную кузину. Королева была в полном одиночестве.

«Несмотря на парламент, несмотря на таких преданных слуг, как Сесил и Уолсингем, несмотря на тысячи подданных, готовых умереть за меня, только я имею право действовать, – думала она. – Только я должна подписать распоряжение о казни Марии, и именно я должна нести всю вину за это. Перед лицом всего мира.

Таково бремя королевы: в конечном счете я сама должна принимать решение и думать о последствиях. До сегодняшнего дня я могла разделять это бремя с моими советниками и народом, мы действовали согласованно по всем вопросам. Сейчас же, хотя они призывают меня к решительным действиям, решения принимаю я, и только я.

Виновна ли Мария? Конечно. Но правосудие подводит ее на этот раз к плахе. Если бы дело заключалось только в правосудии, Марии уже не было бы в живых. Вопрос был бы давным-давно решен».

Она достала из пакета миниатюрный портрет шотландской королевы, который хранила долгие годы. На нем была изображена молодая, светлая, как подснежник, счастливая женщина в начале своего правления в Шотландии. Затем из того же пакета она вынула бриллиантовое кольцо, подаренное Марией по ее прибытии в Англию в знак признательности за помощь. Кольцо сверкало при свете свечи. Елизавета поворачивала его в разные стороны, как бы надеясь увидеть что-то такое, чего она не смогла разглядеть раньше.

Это всего лишь игрушка, думала она. Разве можно поверить, что эта вещичка вызвала такие важные последствия – что из-за этого кольца может умереть королева?

Может умереть? Мария уже умерла. Это не мечта и не игрушка, а реальность.

На следующее утро Елизавета оделась в свои любимые цвета – красно-коричневый и золотой. На шее у нее красовались черные жемчуга шотландской королевы – чтобы не забывать о Марии. Лорды подали жемчуга ей уже давно, в те времена, когда Мария впервые была свергнута с трона. Эти прекрасные жемчужины – они, конечно, не были действительно черными, скорее пурпурно-опаловыми – блестели, как гроздья на виноградной лозе в лучах заходящего осеннего солнца. Мария лишилась очень многого… Елизавете искусно наложили грим, который весьма молодил ее, и надели лучший парик. Женщина, смотревшаяся в зеркало, мало чем напоминала вчерашнее отражение. Теперь Глориана сверкала на солнце во всем своем великолепии.

Скоро возвращается Роберт Дадли, и она готовилась к его приезду. Никто не должен мешать им – ни жена, ни кто-либо другой. Только Летис Ноллис, Кристофер Хаттон и Уолтер Рали могли быть допущены в общество этих двоих, которые были единым целым навсегда: Роберт и Елизавета.

Она ждала в своих личных покоях. За окном было пасмурно и холодно. Она услышала шаги и почувствовала его приближение.

– Роберт! – Она встала, когда он вошел в комнату.

Он располнел, полысел, лицо стало красным. Но для нее это ничего не значило. Настоящий Роберт не изменился, как не изменилась и настоящая Елизавета. Они всегда были молоды и красивы.

– Моя королева! – Он упал на колени и поцеловал ей руку. – Наконец-то я действительно дома.

– Встаньте, дорогой мой, – сказала она, помогая ему подняться. – Отныне я снова в безопасности.

Они стояли, глядя друг на друга в течение нескольких минут. Затем Елизавета указала ему на стул и предложила бокал подогретого вина.

– Моя дорогая королева, – сказал он, – вы не будете чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока… вы не поступите так, как вас просит ваш народ.

– Это они послали вас? – резко спросила она. – Сесил и Уолсингем? Чтобы попытаться убедить меня?

– Нет, они здесь ни при чем, – спокойно ответил Роберт. Его карие глаза светились беспокойством за нее. – Уолсингем болен и лежит дома; он растратил себя, служа вам верой и правдой, теперь же он в беспокойстве и страхе. Но он уже сыграл свою роль. И парламент решил, что вы должны санкционировать исполнение приговора шотландской королеве.

– Должна? Я должна?! – вскричала она. – Неужели парламент будет указывать мне, как я должна поступать?! Кто здесь правит? Королева или парламент?

– Королева, – быстро ответил он. – Парламент не имеет полномочий для исполнения приговора. Если вы не опубликуете приговор и не поставите свою подпись под документом о его исполнении, то его нельзя осуществить. Мария будет жить до тех пор, пока вы не решите, что ей пора умереть. Все очень просто.

– Я знаю это! – отвечала королева. – Как вы думаете, почему меня терзают такие муки?

– Но, – сказал Роберт, – ваш гений как правительницы всегда основывался на полной гармонии и согласии с вашим народом. Вы выражаете его волю, как спокойная вода отражает облака. Вместе вы образуете единое целое. Вы говорите, что вы тесно и неразрывно связаны со своим народом, и я понимаю, насколько это верно. Вы – плоть и кровь народа. Люди сейчас твердо уверены, что грозящая им и вам опасность должна быть устранена. Если вы проигнорируете их желания, то тем самым проявите пренебрежение к их безопасности. Они не простят вам и не забудут этого.

– Ох! – Она сложила руки на животе и согнулась, как будто испытывала боль. Жемчужины коснулись ее рук. – Я знаю, что вы правы, – наконец сказала она.

– Вы просили членов парламента найти какой-нибудь другой способ действий. Они искали его, но в итоге заявили, что другого способа нет. Вы просили их помочь вам нести это бремя…

– Нет! Я просила их, потому что… потому что это значительно лучше удовлетворило бы внешний мир, потому что я хочу, чтобы даже враги мои знали, что я справедлива, и тогда они не смогут обвинить меня в тирании или в поспешных действиях.

– Какие поспешные действия? – рассмеялся Роберт. – Нет, вот уж в чем вас совсем нельзя обвинить, никогда и никоим образом! Если бы вам пришлось выбирать символ своего правления, вам следовало бы выбрать черепаху – мудрую, осторожную, медлительную и миролюбивую.

На этот раз улыбнулась Елизавета. Она встряхнула жемчужинами, будто могла этим вызвать джинна для выполнения своего приказа.

– И надеюсь, черепаху-долгожительницу. – Она вспомнила о черепе на столе.

– Совсем нет, если Марии и ее сторонникам удастся осуществить задуманное, – сказал Роберт. – Никто не ведает, что может принести нам грядущий день.

– «Ничто не может уберечь нас от смерти…»

– Если она переживет вас, – осторожно продолжал Роберт, – а больные иногда живут долго, тогда она, может быть, унаследует ваш престол. Католицизм будет восстановлен, а все плоды ваших мудрых шагов и компромиссов пойдут прахом. Вы и ваш народ – единое целое, но она и тот же самый ваш народ не ладят друг с другом, подобно тому как это уже было в ее отношениях с народом Шотландии, а вы знаете, что там произошло. Так что избавьте свой народ от такой возможности.

– Вы помните, Роберт, что я говорила давным-давно? – неожиданно спросила она. – Я тогда сказала, что меня, помазанную на царство королеву, никто и никогда не сможет заставить сделать что-либо силой. И тем не менее сейчас как раз это и происходит. Вот почему я все это так ненавижу!

– И я не понимаю, что именно вы имеете в виду? – Он был явно озадачен.

– Во-первых, они заставили меня согласиться устроить суд над Бабингтоном и заговорщиками. Как только их осудили и признали виновными, меня заставили отдать приказ об их казни. Я надеялась, что это удовлетворит народ и спасет Марию, как когда-то казнь Норфолка. Но нет! Им нужна была голова Марии, а не жизнь заговорщиков. Им было этого мало! Они обвинили ее в том, что она заманила этих бедных молодых людей в ловушку. И тогда меня заставили разрешить суд над Марией. Как только она была осуждена, я была вынуждена просить парламент попытаться успокоить иностранные державы. А уж если парламент занимался этим делом, он стал упорно настаивать на казни Марии. Так на меня давили, тесня шаг за шагом. Меня заставляли идти против собственной воли!

– Бывают ситуации, когда даже вы должны подчиняться, – сказал Роберт. – Здесь дело не в самом парламенте, а в настроениях, которые он отражает. Время для юридических тонкостей и уловок прошло. Королева Шотландии должна умереть.

Она сжала кулаки и беспомощно хлопнула себя по бокам.

– Если вы этого не сделаете, – продолжал Роберт, – то как будут выглядеть наши законы? Получится, что все наши законы бессильны. Мы страна законности, мы гордимся своей юридической системой. Отказ от нее означал бы шаг назад, в варварство.

– Но как можно казнить законную королеву! – вскричала Елизавета. – Такого еще никогда не было! Что же будет?!

– А что будет, если вы этого не сделаете? – спросил он. – Мне кажется, не следует дорожить мнением иностранных держав в большей степени, чем мнением собственного народа.

– Как тогда поступит Франция? Что сделает Шотландия?

– Французы ничего не предпримут – им уже давно все равно, что будет с Марией. Что же касается Шотландии, то Яков будет вынужден публично выразить недовольство по поводу приговора, вынесенного его матери. Но в частном порядке он предпочтет блюсти собственные интересы, а они заключаются в том, чтобы остаться в хороших отношениях с Англией. Он получает пенсион и не будет расторгать только что подписанный с вами договор, поскольку соглашение подразумевает его права наследования не только по линии его матери, но и его крестной. Вы помните, что он сказал, когда узнал, что его мать арестована по делу о заговоре Бабингтона? «Она заварила кашу – вот пусть теперь и расхлебывает». Нет, он не будет поднимать шум.

– Мне сообщили, что некоторые шотландские дворяне, в том числе и всегда по-рыцарски настроенный Джордж Дуглас, уговаривают Якова вторгнуться в Англию и освободить Марию.

– Шотландцы, которые сами чуть не казнили Марию, вряд ли будут подвергать опасности свою жизнь ради нее. Нет, с этой стороны вам опасаться нечего.

– Ох, как бы мне хотелось, чтобы со всем этим было уже покончено! – сказала Елизавета.

– Ну так и покончите! – ответил Роберт. – Покончите же, всемилостивейшая государыня!

Елизавета прервала работу членов парламента, назначив следующую сессию на пятнадцатое февраля, а четвертого декабря повелела огласить под звуки труб приговор: Мария объявлялась виновной в том, что была «не только участницей, но и вдохновительницей покушения на жизнь ее величества». Целые сутки звонили церковные колокола, горели костры, люди с ликованием пили и плясали на улицах.

Елизавета повелела Сесилу написать приказ о приведении в исполнение смертного приговора и отправила депутацию советников в Фотерингей для объявления приговора Марии. Затем на два дня она закрылась от внешнего мира в своих комнатах.