Все произошло без предупреждения.

В один из вечеров Мария помолилась вместе со своими слугами, а наутро всю челядь заперли в комнатах, а прибывшие тем временем сэр Томас Горджес и его подручный Стэллендж увезли Марию из дома. Вооруженные пистолетами, они обращались с ней так, будто она была опасным фехтовальщиком или ядовитой гадюкой, могущей нанести смертельный удар в любую секунду. У окон комнат, где жили ее слуги, они расставили стражников, чтобы слуги не могли помахать ей на прощание.

Мария медленно спускалась по лестнице, несмотря на все попытки подгонять ее. Она не могла идти так быстро, как им хотелось бы. Но и не захотела, чтобы ее несли.

Снаружи ждала карета, две гнедые лошади энергично помахивали хвостами.

– Куда меня везут? – спросила Мария.

– В замок Фотерингей в Нортгемптоншире, – ответил Горджес.

Карету окружали вооруженные джентльмены из числа протестантов. Их копья и мушкеты сверкали на сентябрьском солнце.

– Для голубя этот путь составил бы семьдесят миль, – заметил Горджес. – Но дорога, по которой мы поедем, будет длиннее. Поездка займет три-четыре дня.

– Будет ли мне дозволено глядеть на природу?

Горджес и Паулет, смеясь, переглянулись.

– Она хочет обозревать достопримечательности. Подумать только! – сказал Горджес. – Может быть, нам еще останавливаться, чтобы вы могли осматривать памятники? Да, вы можете смотреть из окна. Но если вы будете махать рукой или пытаться вызвать у народа сочувствие, шторы будут немедленно опущены.

Карета двинулась и покатилась из Чартли по той самой дороге, по которой некогда пивовар доставлял пиво, и далее, по основной дороге, на восток. Чартли со своими округлыми башнями и охотничьими угодьями постепенно уменьшался в размерах, пока не превратился в точку на горизонте.

Дорога проходила через Нидвудский лес, Бетонна-Тренте, родину пивовара, сыгравшего такую роковую роль в ее судьбе, затем через Чарнвудский лес – до большого и шумного города Лестера.

Мария знала, что там похоронен кардинал Уолси. Последний месяц она читала много трудов по английской истории. Кардинал тоже был вызван к монарху и предстал пред судом по обвинению в «измене» и тоже некоторое время содержался в поместье Уинглфилд. Он умер среди монахов в Лестерском аббатстве, и не исключено, что он покончил с собой. Известны его знаменитые прощальные слова: «Если бы я служил Богу хотя бы с вполовину меньшим усердием, чем моему королю, Господь не оставил бы меня в мои лета таким беззащитным перед лицом врагов».

Она вздрогнула и перекрестилась. У нее еще есть время убедиться в том, что эти горькие слова неприменимы к ней. Она еще успеет хорошо послужить Господу Богу.

На фоне невыразительного ландшафта возник Фотерингей. По мере их продвижения на восток холмистая местность перешла в равнину; луга выглядели очень приятно. Большое и мрачное сооружение на реке Нин было окружено двумя солидными рвами, заполненными водой: внешний ров шириной в семьдесят пять футов и внутренний – шестьдесят футов. Ведущая туда дорога называлась Перрихо-Лейн.

Это название напомнило Марии латинское слово Perio, как нельзя лучше соответствовавшее ее печальному настроению, и она прошептала:

– Я погибаю.

Карета проехала по разводному мосту и далее через массивные северные ворота – единственный вход в замок. Казалось, даже сами серые камни древней крепости навевали печаль.

Замок был окружен толстым высоким забором, за который почти не проникал дневной свет. Замок, стоявший на этом месте со времен Вильгельма Завоевателя, будто вобрал в себя всю роковую обреченность прошлых веков. Теперь он служил тюрьмой исключительно для государственных преступников. Некогда он принадлежал Дэвиду Шотландскому, затем достался Плантагенетам, которые сами доигрывали здесь свои печальные роли. Ричард Плантагенет, граф Кембридж был обезглавлен за участие в заговоре против Генриха V. В этом замке родился Ричард III. Здесь был заточен Эдуард Кортни, граф Девоншир. Генрих III попытался сослать сюда Екатерину Арагонскую, но она отказалась ехать.

Во дворе замка Мария вышла из кареты. Она увидела дом с парадным залом, а также часовню, примыкавшую к одному из зданий. В северо-западном углу находилась восьмиугольная башня, куда и отвела ее группа вооруженных людей. Комендант или смотритель замка не вышел ее поприветствовать.

Мария медленно поднималась по лестнице, останавливаясь на каждой пятой или шестой ступеньке. Старомодный лестничный пролет был темным, каменные ступеньки совсем истерлись от множества ступавших по ним ног. Наконец Мария вышла на площадку первого этажа.

– Эта башня ваша, – заявил Горджес. – Две комнаты на этом этаже и две – этажом выше.

Она оглядела почти пустое помещение. Оно было всего лишь около шестнадцати футов в длину. Другая «комната» представляла собой крошечный чуланчик.

– Благодарю вас, – сказала она. – Будут ли присланы мои вещи – то, что осталось?

– Да, они уже в пути.

Когда сопровождавшие ее лица удалились, захлопнув за собой дверь, она, вся дрожа, осталась стоять посередине комнаты. Это было одно из мест, где совершались политические убийства. Их было очень много в истории Англии: задушенная в Тауэре маленькая принцесса, мрачное убийство Эдуарда II раскаленной кочергой в замке Баркли, тайное убийство Ричарда II в замке Понтефракт. Кто же убил этих королей? Другие короли, у которых они стояли на пути.

«Меня отправили сюда, чтобы казнить? – мучилась она молчаливым вопросом. – О Бог, я не хочу, чтобы меня казнили тайно. Ибо тогда я не смогу обратиться публично к Тебе, а также и к будущим поколениям. Ведь именно этому и хотели бы помешать англичане».

Дрожа всем телом, она сидела на стуле в холодной темной комнате.

Через несколько дней сюда привезли нескольких слуг и часть ее вещей и мебели. При помощи маленького алтаря и старого распятия из слоновой кости было сооружено некое подобие молельни. Личные вещи, в том числе миниатюрные портреты членов семьи и драгоценные письма, которые уцелели при обыске, представлялись Марии старыми друзьями, способными утешить. Ее свита стала совсем маленькой: Джейн Кеннеди, Элизабет и Барбара Керл, Жиль Моубри, гофмейстер Эндрю Мелвилл, Бастьен Паже и его жена, Уилли Дуглас, старый портной Балтазар, столь же старый привратник Дидье, врач Доминик Бургуэн, аптекарь Жак Жерве, хирург Пьер Горион и священник отец де Прео. Вся «внешняя» челядь, конюшие и кучер не были допущены к Марии. Считалось, что они ей больше не понадобятся. Слуги с трудом разместились в комнатах восьмиугольной башни. Те из них, кто посмелее, смогли осмотреть остальную часть замка. Они сообщили, что вдоль одной стороны двора замка есть много пустых парадных комнат.

– А, понятно, – сказала Мария. – Там разместятся люди, которые приедут меня судить.

Через неделю после приезда в Фотерингей Паулет зашел в комнату к Марии и с победным видом заявил:

– Мадам, теперь вы должны быть наказаны за ваши злодеяния. Лорды допросят вас. Поэтому я советую вам сознаться сейчас же в своем преступлении и просить о помиловании, пока вы официально еще не осуждены судом.

Он стоял перед ней с важным видом. Она сидела и не поднялась при его появлении.

– Вы обращаетесь со мной как с ребенком, – сказала она, – который должен повиниться перед родителями и таким образом избежать порки. Мне не в чем сознаваться.

Паулет открыл рот, гнев исказил его лицо.

– Почему вы…

– Как грешница, – прервала она его, – я искренне сознаю, что часто нарушала заветы моего Создателя, и я умоляю Бога простить меня. Но как королева и сюзерен я не вижу за собой никакой вины, за которую должна отвечать здесь перед низшими по рангу.

– Королева! Сюзерен! – злобно зашипел он.

– А поскольку я ни в чем не повинна, то зачем же мне просить помилования; я не прошу помилования и ни от кого его не приму.

Паулет раздраженно тряхнул головой.

– Это все гордыня, мадам, гордыня! Вы погрязли в своей гордыне!

После его ухода Джейн сказала Марии:

– Боюсь, как бы вам не пришлось поплатиться за эти слова.

– Любые мои слова сейчас уже ничего не значат. Закон о личной безопасности королевы и был сочинен для того, чтобы уничтожить меня. Да, они действительно не имеют никаких законных прав судить меня. Но моя персона в их власти, и поэтому, невзирая ни на что, они меня накажут.

Двенадцатого октября небольшая группа лордов в сопровождении Паулета явились к Марии, чтобы объявить ей то, что она и без них знала. Незадолго до этого, выглянув в окно, она увидела членов комиссии, прибывших в Фотерингей в сопровождении двух тысяч солдат. Предстоит суд, на котором Марии будет предъявлено обвинение в участии в заговоре против Елизаветы. Мария будет подвергнута суду как «персона, которая претендует или может претендовать на корону английского королевства». А решение суда очевидно: лишение права на английский трон и смертная казнь.

– Вам хорошо известно, что у вас нет никакого юридического права судить меня, – спокойно заявила Мария. – Я королева, и меня могут судить только равные мне по званию монархи. Разве на этих скамьях будут сидеть короли и королевы? Если так, то я буду рада приветствовать их. Если нет, то я отказываюсь предстать перед судом.

Паулет сунул ей в руки письмо.

– Королева приказывает вам предстать перед судом.

– Королева не может приказывать мне. Я не ее подданная. – Мария быстро прочла письмо и вернула его Паулету. – Законы Англии на меня не распространяются.

Лорд-канцлер Томас Бромли резко возразил:

– Нет, напротив, они распространяются на вас, поскольку вы жили под защитой этих законов.

Мария чуть заметно усмехнулась:

– Я приехала в Англию, чтобы просить поддержки у Елизаветы, а вместо этого оказалась в тюрьме. Я не была под защитой ваших законов, и никто не разъяснял мне, что это за законы. А они кажутся мне весьма странными.

– Ваша прерогатива как сюзерена не действует в нашем королевстве, – заявил Сесил. – Если вы и откажетесь предстать перед судом, то это ничего не изменит. Вы просто будете осуждены заочно.

Мария не ожидала услышать ничего подобного.

– Неужели даже так? – прошептала она. – Судить меня в мое отсутствие? Как же вы манипулируете своими законами! Я умоляла выслушать меня. В течение двадцати лет я добивалась аудиенции у Елизаветы и возможности ответить на вопросы независимого парламента. Но предстать перед закрытым тайным трибуналом… Почему вы так боитесь присутствия на суде других лиц?

Теперь опять вмешался Сесил, опасавшийся ее доводов и проявления непокорности:

– Вам не следует опасаться, ибо все ваши слова будут услышаны всей страной, равно как станут известны все ваши дела и поступки. Вы еще и сами пожелаете, чтобы их сохранили в тайне.

Неожиданно заговорил сэр Кристофер Хаттон. Мария обратила внимание на то, как постарел этот некогда красивый придворный с тех пор, как приезжал в Шотландию, чтобы пройти обряд крещения.

– Если вы не предстанете перед судом, люди будут думать, что вам есть что скрывать. Если же вы невиновны, вам нечего бояться. Но, пытаясь избежать суда, вы навсегда запятнаете свою репутацию.

– Я бы тысячу раз предпочла умереть, чем в каком-либо виде признать власть над собой королевы Елизаветы в ущерб королевским прерогативам, – ответила Мария. – Я не могу подчиниться законам вашей страны, не нанося таким подчинением себе, моему сыну-королю и всем другим сюзеренам ущерба. Я не признаю английских законов, я их не знаю и не понимаю. Что же касается суда, то я совершенно одна, меня никто не представляет, и у меня нет защитника. У меня отняли все мои бумаги и записи, поэтому я не могу воспользоваться ничем, кроме своей памяти, при подготовке собственной защиты. А у вас в руках все мои бумаги, которые вы будете использовать против меня, тогда как я лишена их и не могу воспользоваться ими для своей защиты.

– Ни один суд, рассматривающий дела, которые связаны с государственной изменой, не позволяет обвиняемому иметь адвоката, – заявил Бромли.

– Довольно пререканий, – изрек Сесил. – Выслушайте слова, которые королева адресует непосредственно вам. Она предвидела ваши возражения. «Вы планировали разными способами лишить меня жизни и разрушить мое королевство посредством кровопролития».

У Марии перехватило дыхание. Слова были резкими и звучали так, будто были адресованы не одной королевой другой королеве, а хозяином своему непослушному рабу.

– И что, письмо даже не содержит никакого обращения? – спросила она, перебивая Сесила.

– Нет, никакого обращения и никаких титулов.

Да, поистине обращение хозяина к своему рабу.

– «Я никогда не выступала против вас так резко, – продолжал читать Сесил. – Напротив, я заботилась о вас и охраняла вашу жизнь точно так же, как свою собственную».

Мария указала на маленькую темную комнату:

– Она живет в таких же условиях?

– «Факты этой измены будут доказаны и станут всеобщим достоянием. И все же я хочу, чтобы вы держали ответ перед титулованным дворянством и пэрами королевства, как если бы я сама присутствовала при этом. Поэтому я требую и приказываю вам держать ответ, поскольку я была уведомлена о вашем высокомерии. Действуйте искренне, и тогда вас ждет мое благоволение». – Сесил закончил чтение и показал бумагу всем присутствовавшим.

Мария оглядела сидевших перед ней полукругом людей.

– Собравшиеся здесь люди уже заранее вынесли мне смертный приговор, но я взываю к вашей совести. Помните, что наш мир значительно шире, ибо он не ограничивается королевством Английским! – воскликнула она. – Напомните об этом вашей королеве!

После того как все ушли, Мария обратилась к Джейн.

– Прошу тебя, – сказала она, – принеси мне что-нибудь теплое, чтобы согреть голову. У меня страшная боль в висках.

– Простите меня, но я не могла не подслушивать, – заметила Джейн.

Мария улыбнулась:

– Вот и правильно, я бы очень хотела, чтобы Елизавета сама услышала мои слова, а не в чужом и извращенном пересказе.

– Но их слова были такими грубыми и жестокими!

– Да, и они преследовали именно эту цель. Знаешь, Джейн, они не оставят меня в живых. Я знаю это, и я готова. – Вздохнув, она откинула голову назад. И Джейн положила ей на лоб согревающий компресс. – Я только молю Бога не лишить меня мужества на суде. Легко быть смелой здесь, в своих комнатах. Каждый человек всегда герой перед собственным зеркалом.

– Значит, вы предстанете перед судом? – Джейн массировала ей виски.

– Да. Но не по юридическим причинам, а из более высоких соображений. Мне нужно наконец высказаться. Я не хочу молча сойти в могилу, которую они мне приготовили. – Она горестно вздохнула. – Моя храбрость всегда проявлялась в способности бороться, скакать на лошади – побудительным мотивом такой храбрости служат либо бурно пульсирующая кровь, либо гнев. Сейчас же нужна другая храбрость. И я прошу тебя: что бы ни случилось, когда ты уедешь отсюда, расскажи людям мою историю. Не дай бесследно исчезнуть моим деяниям и словам, иначе все это погибнет в стенах этого замка.

Джейн вздрогнула.

– Я даже не могу и подумать об том. А вы говорите так спокойно!

– Я знаю, что они хотят заставить меня молчать, но я должна противодействовать их замыслам. Я происхожу из древней королевской семьи и должна умереть так, чтобы не опозорить моих славных предков.

«Даже если я и не всегда вела достойный их памяти образ жизни», – договорила она про себя.

В ночь перед судом она провела целый час в молитве, а затем послала за отцом де Прео. Когда пришел старый священник, она взяла его за руку и сказала, что хочет исповедоваться.

– Благословите меня. Укрепите мой дух для завтрашнего дня.

– Я сделаю это, – сказал он. – И помните: не следует беспокоиться о том, что надо говорить и что не надо. В нужный момент вам будет свыше дано знать, что надо сказать. Верьте мне!

– Я боюсь. – Ее руки были холодны. Она знала, что не будет спать этой ночью. – Я боюсь, что меня заставят предать себя самое, свою веру и свою королевскую кровь. Ведь именно в этом они меня и обвиняют, именно это наносит им оскорбление. – Она не могла сдержать дрожь. – Я буду там совсем одна, одна против них, а их множество…

– Не совсем одна, – возразил священник. – С вами рядом будет Он.

– Я так бы хотела действительно опереться на Него. Хорошо бы иметь твердую опору. – Она так сильно стиснула руки, стараясь успокоиться, что ногти больно впились в кожу. – О, отец! Я совершила столько ошибок. И все же каждый раз, делая выбор, я действовала из лучших побуждений. Я поступала сообразно своим знаниям, а они были ограниченными. Я понимала, что должна выйти замуж. Я любила Дарнли, в его жилах текла королевская кровь, что делало его равным мне в глазах моего дворянства. Формально он был безупречным мужем. Но есть вещи, которых я не знала…

– Это все в прошлом, – прервал де Прео. – Только Бог может заглянуть в сердце человека и в его будущее. Простите себя! И никогда не забывайте, что от этого «греха» родился Яков, который когда-нибудь объединит оба королевства. Оставьте все это на усмотрение Божье!

Золотые солнечные лучи еще едва проникли сквозь маленькое оконце, когда утром пятнадцатого октября служанки начали одевать Марию. Она чувствовала трепет, но страха больше не было. По-видимому, они уже подготовили обвинительное заключение, которое будет зачитано в суде. Поэтому она полна решимости опровергать его. Но вот только – что содержится в нем?

Суд должен был происходить в палате, расположенной прямо над Большим залом. Мария вдруг обнаружила, что в это утро ее ноги распухли сильнее обычного и самостоятельно идти она не сможет. Следовательно, ей придется прибегнуть к посторонней помощи – зрелище не из приятных.

Она выбрала Мелвилла и Бургуэна и, поддерживаемая ими, медленно вошла в зал Судебной палаты, пройдя между двумя рядами вооруженных стражников. Ее судьи сидели поодаль, в самом конце палаты, примерно в семидесяти футах от нее. В середине зала стоял небольшой стол, за которым сидели королевские судейские чиновники. Все свободное пространство внутри и снаружи было заполнено людьми. Мария была здесь единственной женщиной. Как только она вошла, сорок четыре мужчины устремили на нее свой пристальный взор. Она нарочито медленно начала считать их, чтобы хоть как-то успокоиться.

«По одному человеку на каждый год моей жизни, – подумала она. – Случайность это или же знак от Господа Бога?»

В зале царила мертвая тишина; мужчины рассматривали в упор эту пресловутую «пригретую на груди змею». За все те годы, что она провела в Англии, увидеть Марию довелось немногим; да и то, скорее всего, они видели всего лишь призрак.

Неужели это самая роковая женщина, которая свела с ума стольких мужчин и обрекла их на гибель? Время ослабило ее опасные чары, полностью обезоружило ее. Лорды испытывали смешанное чувство разочарования и облегчения. У входившей в зал суда женщины в черном был двойной подбородок и расплывшаяся талия.

В глубине зала на небольшом помосте возвышался тронный балдахин. Мария направилась к нему, но ее вежливо остановили и указали на кресло, стоящее на несколько ступенек ниже.

– Я королева по рождению, и мне надлежит сидеть под балдахином! – с отчаянием воскликнула она.

– Это место Елизаветы, – ответил лорд-канцлер.

Место Елизаветы, как бы в насмешку, было пусто. Ее отсутствие ощущается сильнее, чем присутствие в зале всех судей.

Мария осторожно опустилась в обитое бархатом кресло, стоявшее несколькими ступеньками ниже пустующего трона.

Она огляделась. Вокруг сидели люди, имена которых она постоянно слышала на протяжении многих лет.

– Так много советников, – шепнула она Мелвиллу, – и ни одного у меня.

Лорд-канцлер встал и зачитал обвинительный акт. Марию будут судить за участие в заговоре против Елизаветы и Английского королевства, а также за подрыв национальной религии. Она, как уже не раз бывало и раньше, ответила, что ее незаконно задержали в Англии и что она согласилась предстать перед судом только для того, чтобы доказать свою невиновность в попытке покушения на жизнь Елизаветы. Она будет давать ответы только по последнему пункту, заявила она. Она не признает юрисдикцию суда над собой и пришла на суд только с одной целью – восстановить свое доброе имя.

Лорд-канцлер зачитал по-латыни полномочия суда. Мария выразила протест, заявив, что они специально так скрупулезно следуют новому закону, чтобы загнать ее в ловушку.

Поднялся парламентский пристав Гоуди и от имени короны предъявил ей обвинение в покушении на убийство Елизаветы и приглашении иностранных войск для вторжения в Англию. И то и другое считается государственной изменой, согласно закону о личной безопасности королевы, который остается законом независимо от любых вновь принимаемых указов. Затем он подробно рассказал о заговоре Бабингтона, обвинив при этом Марию в том, что она знала о готовящемся покушении, изъявила свое согласие, обещала помощь мятежникам и сама предложила методы и способы достижения задуманных целей.

– Я знала Бабингтона в бытность его пажом в доме Шрусбери, – ответила она. – Но после того как он уехал, я никогда не поддерживала с ним связь, не писала ему и не получала от него писем указанного характера. Я не замышляла и не вступала в заговор с целью покушения на жизнь вашей королевы.

Именно это хотел бы услышать от нее Бабингтон. Она была обязана ему за его преданность. Такие слова говорят всегда и всегда что-то опровергают, заставляя других доказывать обратное.

– Бабингтон во всем признался, – заявил Гоуди. – Да, он с готовностью признался, полагая, что таким путем сможет снискать какое-то снисхождение. Как будто признанием в государственной измене можно снискать прощение!

Он сознался! У Марии упало сердце. Он предал себя и свою веру. Она невольно вздрогнула, представив себе его сломленным до такой степени.

– Он рассказал нам о письмах, которыми вы обменивались. Он даже любезно восстановил текст одного письма. И это оказалось правдой, поскольку мы имеем заверенную копию оригинала.

Марии стало не по себе. Как они заполучили его? Наши каналы секретной переписки… где же они могли дать трещину?

– Вся эта история с пивоваром была делом наших рук, – объяснил он, в упор глядя на Марию.

Так, значит, все дело в этом Уолсингеме, этом желтолицем пуританине. Значит, эта темная лошадка на протяжении долгих лет была ее главным врагом. Она смотрела на него с гневом и ужасом.

«Все это были их проделки! – думала она. – С самого начала… Как легкомысленно мы проглотили их наживку…» Ей стало нехорошо.

А Уолсингем тем временем зачитывал полный текст письма Бабингтона и ее ответ. Она даже засомневалась в том, Бабингтон ли вообще писал это письмо; может быть, оно было просто сфальсифицировано Уолсингемом?

– Не исключено, что Бабингтон написал такое письмо, но требуется доказать, что я его получила. А для того, чтобы доказать, что я дала согласие на такой безнравственный план, необходимо показать письмо, написанное мною лично. Легко подделать шифры и знаки! – заявила она. – Кроме того, если Бабингтон сознался, то почему его казнили, вместо того чтобы устроить со мной очную ставку и обвинить меня? – Она в отчаянии посмотрела вокруг себя. – Я обращаюсь к закону, принятому в пятнадцатый год правления королевы Елизаветы, где прямо говорится, что никто не должен привлекаться к суду за намерение убить священную особу нашей владычицы, кроме как только при наличии показаний и клятвы двух законопослушных свидетелей, данных при очной ставке с обвиняемым!

– А я полагал, что вы совсем не знаете английских законов! – саркастически заметил Сесил. – Теперь, джентльмены, вы видите, насколько можно доверять ее заявлениям и протестам!

– Вовсе не исключено, что письмо Бабингтона подделано, – громко заявила Мария. – Откуда вы знаете, что в него не внесены изменения? Оно явно побывало во многих руках. Это все проделки Уолсингема. Он ни перед чем не остановится, чтобы добиться моей смерти!

Уолсингем встал, злобно сверкая глазами.

– Я призываю Бога в свидетели! – громко заявил он. – Как частное лицо я не совершал никаких поступков, не подобающих честному человеку. Как государственный чиновник я также не сделал ничего недостойного. Признаюсь, будучи озабочен обеспечением безопасности королевы и королевства, я очень внимательно следил за всеми проявлениями враждебной деятельности. Если бы Боллард или Бабингтон предложили мне свою помощь в этом вопросе, я бы от нее не отказался. И вознаградил бы их за их труды. Если бы все было именно так, то почему они не приняли никаких мер ради спасения своей жизни?

– Я повторяю только то, что мне говорили, сэр, а именно: вы способны подтасовать любые доказательства, – заявила Мария. – Вы сами видите, как опасно верить недоброжелателям. И потому прошу вас не верить тем, кто клевещет на меня, как я не верю тем, кто клевещет на вас.

Слушание дела продолжалось. Были зачитаны показания секретарей Но и Керла, которые подтвердили подлинность текста письма Бабингтона.

– Им угрожали пытками, – настаивала Мария.

Слушания продолжались с перерывом на обед в середине дня. Мария плохо себя чувствовала и мучилась от жажды. Хладнокровие стало покидать ее, и она ощущала себя так, будто на нее набросилась стая волков.

Во второй половине дня выяснились новые подробности. Были вновь рассмотрены показания Но и Керла. Потом Сесил обвинил Марию в том, что она отказывалась подписать Эдинбургский договор. Затем был поднят вопрос о заговоре Парри и об участии в нем Моргана. Мария была допрошена на предмет выплаты ею Моргану денежного содержания. В ответ на это Мария спросила, почему Елизавета выплачивала подобное же содержание лорду Джеймсу и другим шотландским мятежникам?

Ей были предъявлены и иные обвинения: присвоение английского герба и титула в 1558 году, провозглашение себя единственной законной наследницей Генриха II, претензии на принадлежность к генеалогическому древу британских монархов по прямой линии, начиная от Эдмунда Железнобокого, ее отказ осудить папу римского за то, что он именовал Марию королевой Англии. Все члены комиссии, даже не дожидаясь своей очереди высказать мнение, кричали: «Виновна! Виновна! Виновна!» Эти возгласы сливались с веселым треском горящих в огромном камине дров и потому становились попросту оглушающими. Лорд-канцлер прервал слушание до утра следующего дня.

Мария была так утомлена, что с трудом смогла добраться без посторонней помощи до своей комнаты. Но она по-прежнему была полна решимости держаться прямо, когда находилась в поле зрения членов комиссии. Кое-как доковыляв до своей комнаты, она смогла вымолвить ожидавшим ее слугам лишь одну короткую фразу:

– Еще не конец.

Рухнув на постель, она смогла постепенно унять дрожь. Слушание длилось почти восемь часов. Представленные судом улики убийственны; нет сомнения, она обречена.

«Тем не менее мне кажется, я отвечала уверенно и убедительно, – думала она. – Возможно, теперь кто-то изменит мнение обо мне в лучшую сторону. Господи, их здесь так много, и кого-то из них мне очень хотелось увидеть. И милый старый Шрусбери тоже здесь, который видел меня еще ребенком… Думал ли он когда-нибудь, что переживет меня? Все эти джентльмены… как они это объявили? Девять графов, тринадцать баронов, шесть тайных советников…

Судебное заседание возобновилось на следующее утро. Мария вновь вошла в зал, опираясь на руки слуг, и заняла свое место на кресле малинового бархата. Сорок четыре мужчины сгорали от нетерпения продолжать слушание дела. Они выглядели отдохнувшими, полными сил, их голоса были бодрыми и твердыми. Оглядев зал, она удивилась каким-то едва заметным переменам в обстановке по сравнению со вчерашним днем, но не смогла сразу понять, в чем они выражались.

Мария встала и обратилась к собравшимся.

– Друзья, – начала она, но, заметив, что такое обращение вызвало активное неприятие, поправилась: – Судьи! Я прибыла сюда добровольно, чтобы защитить себя от ужасных обвинений в злоумышленных действиях против королевы Елизаветы, а в результате подверглась здесь яростным нападкам и по многим другим вопросам. Вы пытались сбить меня с толку и увести от рассмотрения главного обвинения. По этому делу вы не представили ни одного свидетеля. Вы также не предъявили оригиналов писем, а лишь показали «заверенные копии». Если вы сможете осудить меня на основании моих собственных слов или писем, я подчинюсь вам. Но я уверена, что вам нечего предъявить.

«Да, я согласилась на это в момент слабости, – думала она, – но я отказываюсь быть осужденной на основании ложных или сфальсифицированных улик. Господь милостиво проследил за тем, чтобы не осталось никакой земной улики моего грехопадения. Он – мой защитник и надежда».

– Посмотрите, как она уверена в себе! Но дело вовсе не в ее ловкости. Ей отлично известно, что таких бумаг в природе не существует, так как она систематически уничтожала их, и это только доказывает ее обман.

– Правильно, правильно! – послышались голоса в поддержку.

Шум все больше усиливался и перешел в крики. И тут она поняла, что изменилось сегодня во внешнем облике людей, собравшихся в зале: они все уже облачились в костюмы для верховой езды и сапоги со шпорами. Они намеревались закончить заседание так рано, чтобы можно было уехать еще засветло. Стало быть, срок уже установлен; поэтому, что бы она еще ни сказала, это уже не имеет значения.

– Мои преступления, за которые меня как раз и судят сегодня, – продолжала она, высоко подняв голову, – состоят в моем рождении, в тех обидах и оскорблениях, которые мне были нанесены, и в моем вероисповедании. Что касается первого пункта, то я должным образом горжусь своим происхождением, что касается второго – я могу простить обидчиков, что же до третьего, то религия была моим единственным утешением и надеждой в период всех моих бедствий. Я последняя католичка среди обоих королевских домов Англии и Шотландии, и я с готовностью отдам свою кровь ради облегчения тяжкой участи страдающих католиков в королевстве, но даже ради них я не согласилась бы на религиозную войну и кровопролитие, поскольку всегда уважала жизнь любой Божьей твари.

– Но тот, кто может хорошо обращаться с жеребятами и поросятами, часто бывает груб по отношению к собственной жене! – крикнул кто-то.

– И у всякого убийцы есть мать, которая и у подножия виселицы будет восхвалять доброту сына по отношению к родным! – прокричал другой. – «Только не мой Грегори! Он так любовно ухаживал за цветами!»

Все рассмеялись, даже Уолсингем не удержался. Сесилу едва удалось восстановить порядок.

Мария расплакалась, что еще более подзадорило присутствовавших. Она всегда ненавидела травлю медведя, когда лающие, разъяренные псы набрасываются на прикованного к цепи зверя. Она отказывалась присутствовать на подобном зрелище, с болью в сердце вспоминая своего ручного медведя во Франции, такого послушного и кроткого. Теперь она сама была в положении медведицы, которую привязали, чтобы затравить. Люди рассказывали, что Елизавета обожает наблюдать за травлей медведя, что это одно из ее любимейших развлечений…

– Продолжим, – сказал Сесил. – Давайте перейдем к следующему пункту обвинения, а именно к переписке с врагами Англии и к предложению о вторжении испанцев в нашу страну. – Он кивнул Уолсингему.

Уолсингем встал.

– Имеется много писем, доказывающих это. Она писала их своим агентам в Париже, испанскому послу Мендосе и даже самому Филиппу, подстрекая их на такой шаг. – Он открыл сумку, из которой хлынул поток писем. Одно или два упали на пол.

Мария усилием воли уняла сердцебиение и дрожь в руках.

– Я не отрицаю, что жаждала свободы и делала все возможное, чтобы обрести ее. Это было вполне естественное желание. Встретив отказ со стороны королевы Елизаветы, я обратилась к другим странам, – заявила Мария. – И все же я сделала это не сразу, а только после того, как со мной устроили эту жестокую шутку с вводящими в заблуждение договорами, пренебрегли всеми моими добрыми предложениями и здоровье мое оказалось подорванным вследствие суровых условий заключения.

– Довольно! – заявил Бромли, поднимая руки. – Сегодня здесь судят не королеву Елизавету.

– К тому же, мадам, – сказал Сесил, – когда велись последние переговоры о вашем освобождении путем взаимных договоренностей с вашим сыном-королем, каков был ваш ответ? Находящийся на вашем содержании Морган подослал сюда Парри, чтобы убить нашу королеву!

– Нет! – крикнула Мария. – Я об этом ничего не знала. Если Морган и совершил это злодеяние, он действовал без моего ведома.

– Ха! – воскликнул Сесил. – Нам известно, что вы всегда стояли за этими заговорами. Вы хотели бы обмануть нас, но мы знаем, что вы за птица. Вы действительно дочь греха!

Мария посмотрела на него.

– Боже мой, – наконец сказала она, – вы мой настоящий враг.

– Да! – закричал Сесил. – Я враг всех врагов королевы Елизаветы!

Она взглянула на раскрасневшиеся, разгоряченные лица присутствующих; шпоры на их сапогах звенели, когда они ерзали в своих креслах. Скоро они покинут замок и отправятся верхом прочь отсюда, смеясь и останавливаясь по пути во всех тавернах. Они будут пародировать ее, разыгрывать маленькие сценки перед своими матронами. Кто-нибудь из них накинет на себя черное одеяло, повяжет голову белым платком и скажет писклявым голосом: «Я помазанница Божия…»

– Я буду говорить только перед парламентом в полном составе, в присутствии королевы и ее Совета, – заявила Мария, – поскольку я вижу, что крайне глупо отдать себя здесь на суд тех, кто так явно и заведомо настроен против меня. – Она встала с кресла. – Я прощаю вас всех, – обратилась она к собравшимся. – Лорды и джентльмены, я отдаю себя в руки Господа.

Она повернулась и медленно направилась к ближайшей двери, той самой, через которую она вошла. Она прошла мимо стола, за которым судебные чиновники лихорадочно записывали ее слова.

– Да сохранит меня Господь иметь какие-либо дела со всеми вами еще раз, – с усмешкой сказала Мария.

И прежде чем Сесил или Бромли смогли остановить ее, она исчезла за дверью.

Сесил встал и призвал всех к порядку.

– Джентльмены, джентльмены! Вы присутствовали здесь на всех заседаниях. Наша милосердная королева повелевает нам вновь собраться через десять дней! – Он поднял вверх инструкции, подписанные Елизаветой. – А теперь вы все свободны!

Все присутствовавшие энергично встали с кресел и скамей.

Из окна своей комнаты Мария видела, как ее судьи заполняли двор замка. Их яркие одежды отчетливо выделялись на фоне мрачных каменных стен. Вскоре они разъедутся, чтобы разнести новости по всей стране.

Мария легла и закрыла глаза. Когда она встала и опять выглянула в окно, во дворе уже никого не было.