После отправки письма спокойствие Марии сменилось паническим страхом. Как она могла поступить столь безрассудно? Она отчетливо помнила доводы, которыми руководствовалась, но теперь они отступили на задний план; она поддалась искушению. Несомненно одно: если заговор будет раскрыт и она предстанет перед судом, любое наказание будет избавлением от этого постылого, горестного существования. Ее единственное утешение состояло в уверенности, что заговор, без сомнения, не увенчается успехом, как и все предыдущие. Как ни странно, состояние ее здоровья улучшилось в предвкушении битвы: опухшие колени пришли в норму, спина выпрямилась, а пальцы вновь обрели прежнюю гибкость.

Из окон своего дома Мария наблюдала за тем, как сочная зелень полей в начале августа постепенно приобретает золотистый оттенок. Иногда она, замирая от волнения, прислонялась лбом к окну и смотрела вниз, на дорогу и окружающие просторы. Она не имела ни малейшего представления о том, с какой стороны могут появиться люди Бабингтона и сможет ли она вообще увидеть их приближение. Это не имело значения; это было для нее тайной. Свою роль она уже сыграла, отправив письмо. Она больше не мечтала ни о возвращении во Францию, где могла бы провести остаток жизни, ни о встрече с Яковом, чтобы устранить существовавшие трения. Она больше не помышляла о посещении могилы матери в Реймсе или о том, чтобы повидать свою тетку Рене. Будущее было непредсказуемо и не волновало ее. Впервые в жизни Мария не испытывала страха перед будущим, но и не обольщалась надеждами. Она приняла последнее в жизни решение.

Паулет пытливо наблюдал за ней. Он сам чувствовал себя неважно и слегка прихрамывал. Слуги Марии доложили, что видели, как он доверительно беседовал с каким-то человеком, явно представителем королевского двора, но не могли расслышать слов. Уж не переведут ли ее в другое место? Не передадут ли другому тюремщику? Сейчас ей все это было уже безразлично.

Восьмого августа, едва Мария закончила утреннюю молитву, к ней в комнату пожаловал Паулет собственной персоной, с улыбкой, приклеенной на устах, и опираясь на трость.

– Мадам, – хрипло сказал он, – от одного из наших соседей, сэра Уолтера Астона, получено приглашение поохотиться на оленей в его поместье Тиксолл. Не хотите ли принять участие? Я заметил, что ваше здоровье в последний месяц значительно улучшилось.

– Поохотиться? – спросила Мария. Она так давно не охотилась. Паулет никогда не разрешал ей удаляться за пределы парка, окружающего дом. – Но, друг мой, что это с вами? У вас, кажется, тоже болят ноги, как это было у меня совсем недавно.

Он позволил себе слегка улыбнуться. Как мило с ее стороны заметить такую малость и выразить сочувствие. И хотя он знал, что оно было напускным, ему все равно было приятно.

– Я вполне справляюсь. Так вы принимаете приглашение?

– Да, конечно!

– Тогда собирайтесь! Можете взять с собой нескольких слуг, мало ли кто может встретиться на вашем пути? Возможно, к нам присоединится сэр Уолтер. Если он не примет участия в охоте, то, несомненно, окажет нам гостеприимство позже.

– Разве Тиксолл – не новое поместье?

– Вы правы. Дворец построен совсем недавно, он самый роскошный в графстве, по крайней мере, в нем можно хорошо отдохнуть. Возможно, он покажет нам кое-какие новшества в доме, например, гм… гигиенического характера. – Он покраснел. – Он очень разумно построил дом фасадом на юг, несмотря на дующие с той стороны злые ветры… В результате зимой на отопление дома расходуется меньше дров и угля.

– Я осмотрю все с удовольствием, благодарю его за приглашение, – сказала Мария.

– Сможете ли вы отправиться через час? – спросил Паулет. – Мы могли бы перекусить прямо в поле. – Он чопорно поклонился и вышел.

– Но, Керл! Вы слышали? – сказала Мария. – Не хотите ли присоединиться к нам? Джейн? Элизабет? Как вы?

– Нет, у нас есть работа, – ответили женщины.

– У нас тоже работа, но ее можно отложить, – ответили мужчины.

– Ваша основная работа уже сделана, – заявила Мария секретарям. – А теперь можно и отдохнуть. Давайте собираться в дорогу!

Она открыла сундук и вынула зеленый костюм для верховой езды. У нее ни разу не было случая надеть его с тех пор, как два года назад старый Балтазар своими трясущимися руками сшил его. В тон костюму имелась даже маленькая шляпа с пером. Ее сделали по выкройке из Франции незадолго до того, как была прервана переписка, так что шляпка не совсем еще вышла из моды.

Джейн причесала Марии волосы и достала самый лучший парик. Мария всегда носила парик, она коротко стригла волосы, чтобы можно было припарками лечить мигрень.

– Вы прекрасно выглядите, – сказала Джейн, всматриваясь в лицо Марии.

И действительно, цвет лица восстановился, морщины уже не выделялись столь резко. Ничего ведь не произошло, условия жизни не смягчились – и тем не менее такие заметные перемены…

– Спасибо.

Мария подумала о том, что, может быть, ей удастся встретить кого-либо из соседей если не на охоте, то хотя бы на приеме в Тиксолле. Как было бы хорошо увидеть новые лица!

Было прекрасное теплое утро. Около десяти часов. Мария, два ее секретаря и преданный ей врач, оставив позади крепостной ров, выехали в поле. Она взяла врача не потому, что боялась заболеть. Ей просто хотелось сделать ему что-то приятное в благодарность за долгую службу.

Стражей было больше обычного, но Мария не придала этому значения. Оставив Чартли позади, они спустились с холма. Мария обернулась и впервые увидела все поместье со стороны. Ее собственное жилище выглядело таким крошечным!

Подернутый дымкой августовский день, густой запах нагретой земли.

«Неудивительно, что у дикарей есть богиня земли, – думала она. – Даже я ощущаю сегодня ее присутствие как нечто приятное и необычайно доброе. Я вижу ее и в виноградной лозе, и в ветвях персиковых деревьев, склонившихся под тяжестью плодов. Я ощущаю ее солнечное прикосновение к моей щеке. И ее запах, исходящий от этих крепких лошадей. Я слышу ее голос в криках и пении окрепших птенцов, которые, покидая свои гнезда, учатся летать. Во Франции всегда понимали, что почитание античных богов вовсе не означает измены истинным богам; во Франции… Если я уеду во Францию… Нет, не надо думать об этом».

Охотники остановились и съехались вместе в ожидании, когда затрубят в рог и спустят с поводков собак. Мария знала, что позже у нее уже не будет возможности поправить и крепко завязать ленты своей шляпки и сделать глоток из притороченной к седлу фляжки.

Неожиданно на горизонте показалась группа скачущих галопом всадников. Они, очевидно, кого-то преследуют, мелькнула у Марии мысль. Но на дороге никого не было. И тут она вдруг поняла! Это Бабингтон! Он приехал за ней.

«Но я не готова, еще не время. Я хотела поохотиться…»

Глупая! Как можно быть такой неблагодарной?

Она натянула поводья, готовясь к встрече. Сердце бешено колотилось. Ведь такое не должно было случиться, ведь все это было скорее простой игрой…

Всадники приближались, не сбавляя скорости. Неужели они собирались убить Паулета и его стражей? Вот в лучах солнца блеснул металл. Мечи обнажены. Она вздрогнула и отвернулась.

Она услышала топот копыт, а затем и голоса. Подняла глаза и увидела, как коренастый джентльмен в изысканном зеленом с золотом костюм спешивается и приветствует Паулета, который, похоже, совсем и не удивлен. Паулет тоже слезает с лошади, и они оба направляются к ней.

– Сэр Томас Горджес, специальный посланник королевы Елизаветы, – объявил тонким гнусавым голосом Паулет.

– Мадам, – громко обратился к ней посланник в зелено-золотом костюме. – Моя госпожа королева находит очень странным, что вы, вопреки всем договоренностям между вами, устроили против нее и против государства заговор, во что она никогда бы не поверила, если бы лично не видела доказательства этого заговора и не знала бы об этом наверняка. – Он взглянул на Марию.

– Сэр, я не понимаю, что вы имеете в виду, я не…

– Раскрыт ужасный заговор с целью покушения на жизнь королевы, в котором вы приняли участие! – крикнул он. – Вследствие этого мне поручено доставить вас в Тиксолл. Вы арестованы, мадам!

Но и Керл подъехали ближе и заняли места по обе стороны от Марии.

– Взять их! – приказал Горджес. – Они тоже арестованы. Отправить их в Тауэр!

Солдаты немедленно окружили секретарей и увели их прочь.

– А теперь, мадам, отправляйтесь в Тиксолл!

Он кивнул одному из солдат, и тот нацелил копье на лошадь Марии.

– Господин Паулет, вы знали об этом! – воскликнула Мария. – Так вот почему вы привезли меня сюда!

Паулет лишь взглянул на нее, но ничего не ответил.

– Я отказываюсь ехать! Я отказываюсь ехать! – кричала она. – Вы просто хотите тем временем обыскать мои комнаты, украсть мои вещи и сфабриковать фальшивые доказательства в мое отсутствие! У вас нет на это никакого права. Вы знаете, что это незаконно. Вы – Иуда!

– Я не Иуда, – обиженно ответил он. – Я знаю, кому я служу – моей королеве Елизавете. Я никогда не выдавал себя за вашего друга и никогда не служил вам. И конечно, не мог бы служить, поскольку вы – враг моей королевы.

– Нет! Это не так!

– Успокойтесь! Подчиняйтесь приказу, иначе я свяжу вас и доставлю в Тиксолл в карете, где вам и предписано находиться.

Горджес дернул коня за уздечку.

– Поехали!

В окружении солдат с копьями Мария в полном молчании ехала по дороге в Тиксолл. С ней остался только ее личный врач. Секретарей Но и Керла уже увезли. Будет ли она немедленно казнена? Что сказал ей этот человек? «Вы арестованы!» Но что говорится в законе о безопасности королевы? Что любой человек, замешанный в заговоре против королевы, может быть казнен? Или там речь идет о тюремном заключении? Да, о тюремном заключении. Законом предусмотрены некоторые смягчающие обстоятельства, в нем говорится, что виновные лица должны быть, по крайней мере, допрошены, прежде чем будут казнены.

Но в нем не говорится, насколько официальным должен быть «допрос». Возможно, всего лишь несколько резких вопросов «официального эмиссара» Горджеса – и формальность будет соблюдена. «Вы устроили заговор… ужасный заговор» – так он сказал.

О чем он говорил? Имел ли он в виду заговор Бабингтона или что-то совсем иное? Был ли это действительно настоящий заговор или сфабрикованный в интересах правительства?

Ей казалось, что ее сердце вот-вот остановится, хотя еще несколько мгновений назад оно бешено колотилось, готовое, того и гляди, вырваться из груди. Ее ладони покрылись холодным потом. «Ты должна быть готова к смерти. Время пришло. Этот день настал».

Они достигли ворот Тиксолла, этой трехэтажной серой коробки на окраине охотничьих угодий. Все четыре угла здания венчали восьмиугольные башни с покатой крышей и украшенной большими бронзовыми подвесками. Они проехали через арочные ворота в итальянском стиле. Мария, холодная как смерть, остановилась в тени.

– Мужайтесь! – шепнул ей Бургуэн. – Королева Елизавета мертва. Все это делается только для нашей защиты на случай, если поблизости объявятся другие убийцы.

– Нет, – ответила Мария, – мертва другая королева. – Это я.

Марию втолкнули в комнату в старой части здания и уволокли с собой Бургуэна. Дверь захлопнулась, и она осталась в полном одиночестве. Не было ни слуги, ни привратника, ни даже стражника. Из маленькой комнаты можно было перейти в другую – больших размеров, но нигде не было ни книг, ни пера, ни чернил. К тому же при ней не было ни креста, ни четок.

Когда стало совсем темно, служанка принесла свечу и молча поставила ее на стол. Она вышла и заперла за собой дверь.

Мария без сил опустилась в маленькое кресло.

«Ну вот, – подумала она. – Наконец-то этот момент настал.

Я знала, что так и должно было случиться. Все в порядке, так тому и быть. Я все выдержу. Елизавета жива, заговор провалился. Бог был милосерден ко мне. Он спас меня от участи убийцы. Теперь ее смерть не будет на моей совести. Я не выдержала испытания, которое устроил мне Бог, но Он же и уберег меня от беды».

Она с трудом забралась на постель и с чувством глубокого облегчения сразу же уснула.

Она оставалась в Тиксолле целых семнадцать дней. Через несколько дней две служанки принесли ей смену белья. Она попросила разрешения написать письмо королеве Елизавете, но Паулет, оставшийся в Тиксолле стеречь ее, отказал ей в этой просьбе. За это время она день за днем перебрала в памяти всю свою жизнь. У нее не было книг, и ей нечем было заняться, не с кем поговорить. Длинные, томительные часы были заняты только мыслями. Когда происходит какое-то событие, оно воспринимается как случайное. Но если рассматривать события в ретроспективе, то в них прослеживается некоторая закономерность, которая становится очевидной лишь в конце жизненного пути. Суть закономерности жизненного пути Марии заключалась в том, что с самого момента своего рождения она была неудобным для всех человеком, не вписывалась в жизненные ситуации и губила благополучные судьбы других людей.

Она родилась девочкой, тогда как отец ее мечтал о наследнике мужского пола. Она была принцессой, в то время как королевство нуждалось в принце.

В ее жилах текла французская кровь, она воспитывалась во Франции и была чужеземкой в своей стране, где народ ненавидел ее. Она была королевой-католичкой в стране протестантов – единственный случай в мировой истории.

Ее пол, воспитание и вероисповедание – все претило ее подданным. И все же невозможно было не считаться с этим – ибо эти три фактора составляли ее сущность.

Она пыталась компенсировать эти недостатки своим замужеством, но все ее браки способствовали лишь еще большему отчуждению народа.

Он не потерпел бы любого чужеземного принца-католика, но и соотечественники, за которых она потом выходила замуж, были для него неприемлемы. Один был слишком слаб, другой, наоборот, слишком силен. Она хотела мира в стране, где ценились только сила и беспощадность. Мария отпускала на волю мятежников, вместо того чтобы казнить их. После провала очередного заговора она позволяла мятежникам возвращаться в Шотландию, и некоторые даже становились ее фаворитами. Она считала что проявляет христианское милосердие, а они расценивали это как слабость и потому презирали ее.

Лорд Джеймс, Нокс, Мортон, Эрскин, Дарнли, Леннокс… Этот список был бесконечен. Те, к кому она относилась по-доброму, предали ее.

«Какова же миссия всех христианских государей?.. „Благовествовать нищим… проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу“[22]. А вот сама я оказалась слепой. И заканчиваю жизнь в заключении. После всего, что случилось, стало ясно, что нет для меня места на земле. Мне негде найти пристанище и обрести покой. Любимая Франция – страна, из-за которой я так много выстрадала, – не пошевелит и пальцем ради меня. Моя близкая родственница, английская королева Елизавета, посчитала меня слишком близкой по крови, чтобы просто избавиться от меня, и в то же время слишком чуждой, чтобы оказать мне радушный прием. Подумать только: нет на земле для меня места», – решила она наконец. Такими печальными мыслями терзала она себя день за днем, итожа бесконечные неудачи и промахи.

Когда она проснулась на шестнадцатый день, все выглядело иначе. У нее родилась простая, смелая мысль: «Моя жизнь еще не кончена. Я могу искупить ее своей смертью».

Из глубины проведенных во Франции далеких детских лет всплыли в памяти слова ее мужественного дяди де Гиза.

«Дитя мое, – сказал он, касаясь ее кудрявых волос, – ты унаследовала храбрость своих предков. Думаю, что, когда придет время, ты хорошо будешь знать, как умереть». «Хорошо будешь знать, как умереть».

Разве человек может хорошо знать, как умереть? Ведь в таком деле не может быть репетиций.

Но когда глаза всех устремлены на тебя, в случае, если тебе уготовят публичную казнь…

Публичная казнь! Она молила Бога даровать ей публичную казнь. «Это все, о чем я прошу. Даруй мне публичную смерть, а все остальное пусть будет по Твоему усмотрению. Я надеюсь, что Ты, Всевышний, услышишь мою просьбу. В качестве жертвы, приносимой за мое, пусть минутное, согласие на совершение убийства…»

На исходе семнадцатого дня они явились, чтобы отвезти Марию, но… куда? Прямо в Тауэр? Она предпочла бы такой вариант, если бы это не лишало ее возможности проститься лично со всеми преданными ей слугами. И пусть это произойдет как можно скорее, пока решимость не покинула ее.

Когда она появилась у ворот, ее приветствовали толпы нищих. Они слышали, что Марию содержат в этом поместье и сегодня собираются освободить, а потому и собрались здесь, ибо королева Шотландии слыла щедрой на милостыню.

– Подайте подайте! – кричали они, толкая друг друга. Матери высоко поднимали своих детишек в лохмотьях, увечные опирались на палки и протягивали за подаянием искалеченные руки.

– Люди добрые, – обратилась она к ним. – Я не могу оделить вас милостыней, потому что я сама нищая.

– Лгунья! – прошипел ей в ухо Паулет. – Вы всегда любили представить себя в ложном свете, обращая любую ситуацию себе на пользу. Вы не нищая, ибо в ваших сундуках хранятся горы денег.

– Это деньги мне на похороны, – ответила Мария.

– Тогда вы правильно поступаете, ибо они вам понадобятся, – мрачно заметил он и подтолкнул ее к ожидавшей их карете с опущенными шторами.

По возвращении в Чартли Мария увидела, что случилось в ее отсутствие. Ее комнаты были разграблены, все бумаги изъяты. Исчезли также и некоторые личные вещи, явно не имевшие никакого политического значения: безделушки, шерстяная шаль и даже игрушки. Грабители не позаботились навести порядок. Двери были распахнуты настежь, возле шкафов и сундуков громоздились кучи разбросанных вещей.

– Документы, письма и шифры собраны и отправлены королеве Елизавете, – сказал Паулет.

– Интересно, как будет чувствовать себя ее величество, читая так много тайных писем от ее собственных придворных? – спросила Мария.

Бросив на нее суровый взгляд, Паулет повернулся на каблуках и вышел, оставив ее одну.

Мария медленно прошлась по комнате. Она больше не чувствовала ее своей. Ее одолевало беспокойство.

«Скорее бы, – говорила она себе, – скорее бы, пока не вернулись прежние страх и заботы. Теперь я понимаю, почему Томас Мор радовался, когда его поместили в Тауэр и у него уже не было шансов на спасение. До того он мог бы бежать через большие ворота на широкую дорогу».

– Вы предстанете перед судом, – объявил Паулет. – Он состоится в другом месте. Подготовьтесь!

– Когда это произойдет? – спросила Мария.

– Этого я не знаю. И места проведения суда тоже. Тайный совет хотел отправить вас в Тауэр, но королева не разрешила. Сейчас они решают, где проводить суд.

– Понято.

Ей было трудно держаться на ногах – они снова стали страшно болеть. Но Мария предпочитала стоять, держась прямо, с высоко поднятой головой.

– Не хотите ли узнать, что случилось с вашими приятелями-заговорщиками? – спросил Паулет. Его неприязнь к ней сейчас перекрывалась любопытством по поводу ее необычного поведения.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – заявила она.

– Ну хорошо, хорошо, пусть будет так. Вам только и остается делать вид, что вы ничего не знаете. Весьма разумно. Ваши ноги, возможно, и отказывают вам, но ваш ум, как всегда, очень остр. Но я все же расскажу вам: Боллард, Бабингтон, Тичборн – всего четырнадцать человек – были адресованы, доставлены в Тауэр и осуждены. Их, конечно, признали виновными. Возмущенный народ потребовал для них новой формы казни, более жестокой, чем казнь для уголовного преступника. Но наша милостивая королева отказалась. Она заявила, что достаточно и обычной казни, если она будет проведена по действующим правилам. – Он внимательно глядел на Марию, чтобы уловить в ее лице хоть какие-то признаки волнения. – Итак, Боллард, Бабингтон и еще пять человек были увезены в Сент-Джайлз и там четвертованы. На этот раз палач не позволил повесить их по-настоящему, он срезал веревки, когда они были еще живы, вспорол им животы и оскопил их.

Мария почувствовала, как ее захлестывает волна страха. Она слегка покачнулась и прислонилась к столу.

– Их половые органы были отрезаны и сожжены…

– Хватит. – Она закрыла лицо рукой. – Друг мой, грех упиваться страданиями других. Я запрещаю вам говорить на эту тему.

– Я не упиваюсь, – возмущенно сказал Паулет.

Он, как и многие другие, был очень недоволен приказом королевы казнить остальных заключенных более гуманным способом. Такая щепетильность и излишнее милосердие не способствовали сокращению числа новых покушений.

– Когда вы будете говорить о моих страданиях, надеюсь, в ваших глазах будет меньше блеска.