Но передал письмо пажу, который отнес его в погреб и положил в тайник. Это произошло шестнадцатого июля, в день, когда должен был приехать пивовар со своей пивной бочкой. Во второй половине дня пустую бочку выкатили и водрузили на телегу. Повозка выехала из замка. Чуть позже пивовар извлек письмо. Паулет и Филиппес уже поджидали поблизости и тотчас забрали письмо.

До наступления ночи Филиппес расшифровал его. Он довольно улыбался, все было кончено. На первой странице письма он нарисовал виселицу. Уолсингем оценит его юмор.

Неожиданно ему пришла в голову одна идея. Было бы неплохо, если бы несчастный Бабингтон сообщил Марии имена всех заговорщиков. Он умел искусно подделывать почерки, и ему не составило труда добавить постскриптум к оригиналу письма:

«Я хотела бы знать имена и достоинства тех шести джентльменов, которые должны выполнить задуманное, ибо может так случиться, что после ознакомления с этими сведениями я смогу дать вам какой-то новый совет, который следует выполнить; кроме того, время от времени давайте мне знать, как идут дела; и по мере возможности сообщите, кто и в какой степени готовности находится».

Он передал текст своему помощнику Артуру Грегори, который умел мастерски вскрывать и вновь запечатывать письма.

Филиппес откинулся в кресле. Наступало время брать заговорщиков, свою задачу они выполнили. Осталось только дождаться ответа Бабингтона. Да и это не было так уж необходимо – просто еще один, заключительный штрих.

Уолсингем предполагал, что это будет трудно, но не думал, что до такой степени. Он очень осмотрительно представил свои доказательства королеве. Он ожидал, что она опечалится, поскольку сам был подавлен собственным успехом. Он иногда даже желал, думая о чем-то очень плохом, оказаться неправым. Но этого никогда не случалось.

Тем не менее королева восприняла все весьма сурово. Она молча читала и перечитывала письмо. Наконец положила его на стол и принялась ходить взад-вперед.

– Ваше величество, – сказал Уолсингем, – даете ли вы нам разрешение на ее арест?

– Нет, – резко ответила Елизавета.

– Мы должны получить доступ к ее бумагам, – настаивал Уолсингем. – Их у нее в Чартли очень много, и они тщательно охраняются. Теперь ради вашей собственной безопасности необходимо забрать их и таким образом установить масштабы заговора.

Елизавета нервно теребила пальцами шею, оставляя красноватый след.

– Это письмо… – наконец слабым голосом сказала она.

Бесспорно, письмо весьма обеспокоило ее. Ее лицо пылало, словно от пощечины. Она пребывала в шоке и глубоком смятении. Это письмо… Лучше бы… она его никогда не писала.

– Скоро и она будет думать точно так же. Но что сказал Пилат? «Что я написал, то написал»[21]. Все должно остаться как есть. И она должна быть арестована.

Елизавета чуть слышно рассмеялась:

– Как можно арестовать заключенного?

– И ей следует официально предъявить обвинение, – настаивал Уолсингем.

– Наконец-то, – скажет она. – Спустя восемнадцать лет меня хоть в чем-то официально обвинили. Возможно, именно поэтому она так и поступила. Возможно…

– Не может ей быть никаких оправданий. Измена есть измена. Закон есть закон.

– «Что я написал, то написал». Очень хорошо. Действуйте! – сказала она хриплым голосом.

После ухода Уолсингема она долгое время сидела неподвижно, надеясь, что боль утихнет.

Но убийственная боль не проходила. «Правитель должен смириться с мыслью, что каждый день ходит рядом со смертью, и принимать ту ненависть, что всегда исходит от нескольких недовольных… в том числе от моей же плоти и крови. Но женщина, такая же, как я, помазанница Божья – замышляет убить меня!» В ее мозгу непрестанно, следуя одно за другим, как цари на параде, повторялись одни и те же слова: «Настанет время действовать шести джентльменам. После выполнения задуманного…» Она содрогнулась, как бы почувствовав прикосновение лезвия ножа. Кто эти придворные? Кто эти люди, которые служат ей и находятся рядом, не вызывая подозрений?

И чтобы у нее не было никаких сомнений, Уолсингем представил ей более раннее и конкретное послание, на которое это письмо и было ответом: «…которые, будучи преданными делу католической веры и Вашему Величеству, совершат эту трагическую казнь…»

«И все благодаря тебе, Уолсингем», – думала она.

Она была благодарна такому умному и преданному слуге. А что было бы, если бы он работал на другую сторону?

Благословение Божье, что шотландская королева никогда не имела такого способного и преданного слуги. Толковые люди оказываются предателями, и, наоборот, преданные люди – бестолковыми.

Она страшилась того, что теперь произойдет, что должно было произойти.

Двадцатого июля Гилберт Гиффорд, чтобы избежать допросов, отбыл в Европу, а через две недели был арестован Боллард. Бабингтон бежал из дома и скрывался в лесах. Он обрезал волосы, вымазал лицо соком орехового дерева и передвигался только по ночам. Он так и не получил столь желанного паспорта и уже не надеялся покинуть Англию. Наконец голод заставил его прийти к дому Джерома Беллами, другого участника заговора. Тут его и схватили устроившие засаду агенты Уолсингема. Он исхудал, глаза горели диким огнем, лицо было смуглое, как у цыгана.

– Нет, нет! – кричал он. – Пощадите!

Пока жена Бабингтона ждала мужа в саду их большого особняка в Барбиконе, остальные заговорщики были арестованы и брошены в тюрьму.

С заговором было покончено легко и быстро. Легко раскрытый и быстро пресеченный, он был коротким, как вздох…