Мария не стала убирать в шкатулку миниатюру своего сына Якова, будто ребенок, изображенный на портрете, мог попросить о чем-то своего двойника – взрослого человека, приславшего письмо. Неужели этот мальчик и взрослый мужчина – одно и то же лицо? Якову только что исполнилось двадцать лет. В этот июньский день двадцать лет назад она еще носила его под сердцем в Эдинбургском замке. Там были Дарнли, Босуэлл, Мейтленд… Какой печальный перечень имен. Все мертвы, потому что… Почему?

«Осталась только одна я, – думала она. – Только я остаюсь на сцене. Я и Елизавета. И еще Яков, который теперь взрослый. Он вырос и превратился в чужого мне человека. Слова, сказанные мной убийцам музыканта Риччо – что сын отомстит за меня, – не сбылись, как и все остальное».

Два дня назад, шестого июля, Яков и Елизавета подписали Бервикский договор. Отныне они вечные союзники, обязанные помогать и защищать друг друга. Яков получил за это от англичан вознаграждение – отныне они платили ему денежное содержание. Никакого упоминания о Марии в договоре не было. Для двух сюзеренов она как бы не существовала, а раз так, то и незачем принимать ее во внимание в ходе каких-либо переговоров или при рассмотрении каких-то обещаний.

«Я для них умерла, – думала она. – Сошла со сцены точно так же, как Дарнли и Мейтленд. А ведь когда-то существовала соответствующая договоренность с французами, когда обе стороны гарантировали друг другу и то и это. И что в итоге? Ничего. Елизавета может вести дела напрямую с Яковом. И Яков может иметь дело непосредственно с Елизаветой, ничего не опасаясь».

Она взяла миниатюрный портрет ребенка и пристально смотрела на него, почти желая оживить его. Но ласковые голубые глаза инфанта глядели на нее не мигая.

«Мой сын, мой ребенок, – думала она. – Даже мое собственное дитя предает мое дело и переходит на сторону моих врагов. Он хочет стать полноправным королем. Но если я королева Шотландии, то ясно, что он не может быть королем. Как истинный Стюарт, он верит в свое собственное, данное Богом право на трон. И на пути к трону я ему – помеха».

Кроме того, ее не оставляло щемящее чувство, что ее покинул последний член семьи, тот самый, который должен бы был оставаться с нею, когда другие все уже сбежали, покинув ее, или умерли. Любому сыну положено быть верным матери, служить ей опорой в старости, утешением в горестях. Ведь он был самым дорогим в жизни существом.

«Теперь мой перечень потерь завершен, – думала она. – Я лишилась отца, матери, трех мужей, королевства, здоровья… и вот теперь – своего единственного сына». Она взглянула на маленький алтарь с висящим над ним старинным распятием. Паулет позволил оставить его после получения особого разрешения Елизаветы.

«Надо бы стать на колени и помолиться, – подумала она. – Я должна рассказать Господу обо всех постигших меня бедах. Пусть Он, как обещал, успокоит мою душу. Но я не хочу! Бог не может понять моих чувств. Возможно, Он и создал Вселенную, но Он никогда не был матерью».

Во второй половине дня она вышла в сад, чтобы, подобно старой больной кошке, погреться на июльском солнце, и вдруг увидела Паулета и рядом с ним человека странной внешности. У него были сальные волосы соломенного цвета и какая-то особенная походка. Мария уселась на мраморную скамью и вынула шитье. Мужчины подходили к ней все ближе; незнакомец буквально не спускал с нее глаз, стараясь получше разглядеть. Даже издали ей были видны ужасные оспины на его лице, и она мысленно посочувствовала ему. Ведь скрыть этот недостаток было невозможно.

Незнакомец и Паулет, казалось, были увлечены беседой, но при этом все время бросали взгляды в ее сторону. Мария надеялась, что они не подойдут к ней: ей не выдержать сегодня обмена резкими репликами с Паулетом. Она сидела склонившись над шитьем в надежде, что они наконец уйдут. Так оно и произошло.

Когда она снова подняла глаза, то никого не увидела.

Кусты уже начали отбрасывать тени, похожие на животных, которых надо уговаривать или задабривать, чтобы они сдвинулись с места и ушли с дороги. Подул свежий, теплый ветер. Жара благотворно повлияла на ее больные конечности. Ее врач Бургуэн, рекомендовавший ей солнечные ванны, был доволен результатами. Ее колени теперь легко сгибались. Только в пальцах все еще чувствовалась боль.

– Скоро вы снова сможете ездить верхом, – сказал он.

– Если только мне разрешат, – ответила она. – Но вообще-то мне теперь все равно.

– Все это может в любой момент измениться. – Он поднял бровь.

Она была тронута его оптимизмом, пусть даже его надежды и несбыточны.

– Ах, друг мой! – Она улыбнулась. – Спаси вас Бог за то, что вы не теряете надежды.

В сумерках она приоткрыла маленькое оконце в алькове, чтобы впустить немного летнего воздуха, облокотилась на подоконник и глубоко вздохнула. С полей и из лесной чащи послышались первые ночные звуки. В пруду квакали лягушки, причем на фоне стройного хора высоких голосов явно выделялся бас старейшины лягушачьего клана. Марии рассказывали, что в пруду растут большие белые лилии, но ей ни разу не разрешили отправиться туда – да она и не смогла бы туда добраться.

«Возможно, если бы мне все-таки разрешили, я бы и дошла. Что же было первопричиной – заточение или телесная немощь? Я думаю, что смогла бы прогуляться туда сегодня вечером, даже прямо сейчас. Если бы кто-то, помимо призраков, сопроводил меня».

– Призрак Босуэлла… в полях… Если бы ты был там, любовь моя, – шептала она, – я бы с радостью встретилась с тобой, не стесняясь своего нынешнего вида.

У нее не было полной уверенности в существовании призраков. Она не знала, как ей относиться к своим ощущениям и восприятиям, связанным с ними.

Временами она ощущала присутствие Босуэлла в такой степени, как если бы он и впрямь был здесь во плоти. В другое время она была даже рада тому, что он не может увидеть ее сейчас, в столь плачевном состоянии. И правдой могло быть лишь что-то одно. Либо он видел ее такой, какой она стала, либо не видел вообще.

В последнее время она все больше и больше мечтала о моменте, когда они смогут воссоединиться; если бы они соединились, она вновь была бы жизнерадостной и полной энергии, а не больной и печальной калекой. Эта мечта постепенно настолько завладела ею, что стала казаться ей такой же реальностью, как поля, простирающиеся вокруг ее тюрьмы.

На стенах зажгли фонари. Мария видела тени летучих мышей, мелькающих среди деревьев. Их стремительный полет с резкими поворотами был непохож на полет птиц. Она слышала шорох их крыльев, доносившийся из просторных круглых башен старого замка, где они спали до наступления темноты, и ощущала исходящий от них специфический запах, отравляющий воздух. Чуть позже взойдет луна, которая отразится в зеркальной поверхности пруда; зальются трелями соловьи. Она решила вернуться потом к окну и продолжить свои наблюдения.

Иногда она пробуждалась в ночной тиши и бодрствовала, сидя у окна. Полумесяц медленно поднимался над верхушками деревьев, он был уже на ущербе. Даже луна стареет, думала она. Даже луна…

– Моя дорогая госпожа, – послышался чей-то голос над самым ухом Марии.

Она проснулась и увидела склонившуюся над ней Джейн Кеннеди. Мария, оказывается, уснула прямо возле окна. Там, где прежде ночью была луна, теперь уже поднималось яркое солнце. Его золотые лучи пробивались сквозь туманную дымку.

– Вы чересчур много молились, – сказала Кеннеди, глядя на маленький алтарь с распятием.

– Нет, совсем немного, – возразила Мария.

– Хотите после завтрака пойти погулять со мной в сад? – спросила Джейн.

– Охотно, – ответила Мария.

Одетые в легкие платья, после завтрака обе женщины отправились в сад. Ни Паулета, ни того безобразного мужчины с оспинами на лице нигде не было видно. Джейн захватила с собой перья, чернила и бумагу: в последнее время она увлекалась рисованием цветов и птиц. Мария взяла тетрадь в переплете, которой в течение многих лет время от времени поверяла свои мысли и стихи. Порой она месяцами не притрагивалась к тетради, но иногда у нее внезапно возникала потребность что-нибудь записать, как, например, сегодня. Между Марией и Джейн словно бы существовало молчаливое согласие: Джейн никогда не смела интересоваться, о чем пишет Мария, и никогда не мешала ей.

Сады в Чартли были разбиты по новой моде: длинные, прямые, узкие водоемы, языческие боги в начале аллей с вечнозелеными растениями, мраморные фонтаны и фонтанчики. В дальнем конце сада находился двухэтажный павильон для отдыха, а в центре – искусственная ступенчатая горка со статуей Зевса – подобие Олимпа. Все это придумал молодой Роберт Деверо, граф Эссекс, который, как говорили все, и сам был воплощением новейшей моды.

«Как странно жить в доме незнакомого тебе человека, который к тому же отсутствует, – думала Мария. – Это напоминает Психею, живущую в таинственном доме мужа, которого она никогда не видела. Молодому графу всего двадцать пять лет, о нем много говорят, и все предсказывают ему большое будущее: „Он молод и подает большие надежды…“

Но когда мне было двадцать пять, мое королевское правление уже закончилось, и у меня больше не было никаких шансов, и никто не говорил: „Она еще молода…“ Я была осуждена и осталась без трона. Взойдя на трон, когда мне не было еще и двадцати лет, я лишилась его, когда была моложе, чем „умная девственница“ Елизавета в момент восшествия на престол. Если бы только мне было суждено начать правление в двадцать пять лет, вместо того чтобы его закончить в этом возрасте!»

Она взглянула на пыльную подстриженную живую изгородь сада, чем-то напоминавшую кант фирменной одежды. Костюм Эссекса… «Ну, дружок, счастливого тебе пути, – думала она. – Не спеши вступить в жизнь при королевском дворе. Правда, юность нетерпелива, на то она и юность».

Дул слабый ветерок, принося с полей запах свежескошенной травы. В воздухе порхали две белые бабочки. Высоко в небе с трудом можно было разглядеть узкую дольку бледной луны.

Внезапно, как в озарении, Мария вдруг представила себя луной, а Елизавету – солнцем. «Итак, мой лунный призрак бледнеет в солнечных лучах Елизаветы, я растворяюсь, исчезаю в сиянии ее лучей».

– Давайте присядем здесь, – предложила Джейн, указав на скамейку в тени кипариса.

Мария в задумчивости кивнула и пошла за ней следом. Дневная луна была скрыта от них ветвями дерева. Мурлыкая себе что-то под нос, Джейн достала перья и начала старательно рисовать одну из сидевших на заборе сорок. Мария также вынула тетрадь и села, задумчиво глядя на чистую страницу. Потом медленно начала писать:

Она подождала, не придут ли ей в голову еще какие-нибудь строки, но тщетно, стихи далее не рождались. Она взглянула на Джейн и увидела, что та смотрит на нее во все глаза.

– Дорогая моя королева, вы выглядите как богиня печали, – сказала она. – Негоже выглядеть печальной в этот прекрасный солнечный день.

«Прекрасный солнечный день… Но ведь именно поэтому я так печальна, мой друг».

Мария слабо улыбнулась.

– Пора обедать, – заметила Джейн. – Пойдемте, нам надо возвращаться. – Затем она обратилась к сорокам: – А вам уж придется подождать, пока я закончу ваш портрет.

Во дворе поместья Чартли царила суматоха. Мария вспомнила, что сегодня суббота, день, когда привозят бочку с пивом.

Обычно она очень волновалась в этот день, но сегодня ей было безразлично. Не все ли равно, какие привезут письма. Не все ли равно, что происходит во Франции, Испании или Шотландии? Она проспит оставшийся отрезок жизни здесь, взаперти, как те летучие мыши, поселившиеся в башне замка. Все это не имело никакого значения. Абсолютно никакого.

Она даже не приказала секретарю Но спуститься. Она так устала от всех этих писем, секретных сообщений и посланий, дразнящих ее воображение. Все это просто детские игры, которые неизбежно пресекаются взрослыми. Это всего лишь забава, вносящая разнообразие в жизнь пленницы.

После обеда, когда стало жарко, женщины прилегли отдохнуть. Мария так устала, что сон сразу же сморил ее. Но она мгновенно проснулась, едва Но дотронулся до ее руки.

– Ш-ш-ш, – прошептал он.

Все женщины вокруг мирно спали.

– Ваше величество, получено письмо с планом вашего освобождения. Вставайте и прочтите его!

Слишком поздно. Теперь уже слишком поздно. Она закрыла глаза и покачала головой.

– Я только что расшифровал его. Прошу вас прочитать скорее! Иначе, чтобы отправить ответ, придется ждать до следующей недели.

Его голос дрожал от волнения. Она как можно тише поднялась с постели, вышла на цыпочках в приемную, села у окна и прочитала письмо, расшифрованное секретарем Но.

Письмо было от Энтони Бабингтона, дорогого Энтони. Как мило с его стороны, что он написал ей. Но по мере чтения письма она все больше изумлялась. Вторжение испанцев. Небольшая английская армия во главе с Бабингтоном должна освободить Марию. Другая группа придворных тем временем убьет Елизавету.

«…Которые, будучи преданными делу католической веры и Вашему Величеству, совершат эту трагическую казнь. Полагаю, что с учетом их больших заслуг и щедрости Вашего Величества их героическая попытка будет справедливо вознаграждена в том случае, если они уцелеют, или эта награда достанется их наследникам. Я прошу у Вашего Величества разрешения заверить их в этом обещании».

Марию обуял страх. Чего он хочет от нее? Она перечитала письмо и еще раз задержалась на словах:

«Мы ожидаем Вашего одобрения. Когда мы получим его, мы немедленно начнем действовать, чтобы либо победить, либо погибнуть. Я смиренно прошу Вашего разрешения действовать от Вашего имени и умоляю Вас направлять наши действия».

Они хотят, чтобы она стала во главе их. Но как такое возможно? Она повернулась и в замешательстве взглянула на секретаря Но.

– Разве это не то, чего мы так ждали? – прошептал он.

– Да… нет. Я даже не знаю. – Мария готова была расплакаться.

– Какой мне дать ему ответ?

– Э-э… что я отправлю более подробный ответ, а сейчас я просто подтверждаю получение письма. – Она стиснула голову руками, будто могла выжать из нее мудрый ответ.

Но поклонился и вышел. Он должен был успеть написать письмо до отъезда пивовара. Но даже составление одного абзаца с последующей шлифовкой занимало почти час.

Сон у Марии как рукой сняло, она принялась лихорадочно думать. Что ей делать? Прежде она неизменно придерживалась одного принципа – не вступать ни в какие заговоры и не разрешать кому бы то ни было действовать от ее имени. Это ее и спасало. Во время «северного» восстания, заговора Ридольфи, заговора Трокмортона она поддерживала связь с их участниками, но никогда не выступала в роли руководителя. Елизавета знала и ценила это, как никто другой. Но на этот раз все было иначе.

Заговор организовывал Бабингтон, который вырос у нее на глазах, многие годы был ее спутником и, очевидно, был гораздо более предан ей, чем собственный сын. Ради нее Энтони готов был рисковать собственной жизнью. Обращение носило личный характер, оно было от преданного друга, который хотел освободить ее – ибо он сам убедился, в каких ужасных условиях содержали ее тюремщики. Она была глубоко тронута. То, что он сумел найти храбрых англичан, способных совершить «эту трагическую казнь», само по себе казалось невероятным. Очевидно, все они любили свою королеву. Это не иностранцы, которые сами вызвались выполнить задачу. «Шесть благородных джентльменов, все они – мои личные друзья» – так, кажется, говорилось в письме.

Мария развернула листок бумаги и внимательно перечитала его. Весьма вероятно, что это молодые люди, у которых все впереди, как и у самого Энтони. «…Которые, будучи преданы делу католической веры…» Как могло случиться, что молодые люди умудрились сохранить верность старой религии?

«Со мной все было совсем иначе, – думала Мария. – Я была воспитана католичкой в то время, когда эта религия не только дозволялась, но и поощрялась. Теперь же я должна поддержать эту веру, потому что я – ее символ. Но что значит для юноши сохранять эту веру в то время, когда она вне закона! Мне даже стыдно сравнивать силу их веры с моей.

И все же они, несмотря на грозящую опасность и страх, готовы совершить „эту трагическую казнь“. Они видят в этом трагедию, а не доброе дело или рискованное предприятие. Да, действительно, это будет трагично. Убийство – всегда трагедия, и думающие иначе лгут самим себе. Я рада, что они считают эту казнь трагической, в противном случае они были бы не лучше шотландских лордов, которые считали убийство всего лишь спортом.

Я, конечно, не соглашусь на это. Ни за что. Но если бы согласилась, то какое у меня было бы оправдание?»

Она встала и, нервно перебирая четки, начала ходить по комнате.

«Во-первых, – сказала она себе, – меня удерживают здесь незаконно. В течение многих лет я использовала всевозможные средства для получения свободы. Я просила Елизавету лично выслушать меня. Я обращалась с такой же просьбой к парламенту. Я отказалась от моих королевских прерогатив и согласилась на унизительные „йоркские слушания“, еще когда только прибыла в страну. Я пыталась вырваться из заточения, выйдя замуж, но это привело лишь к тому, что мой нареченный был казнен. Я видела, как мои сторонники и единоверцы изгонялись из страны. И только тогда я обратилась к иностранной помощи, прося о поддержке Францию и Испанию. Французы игнорировали мою просьбу, а испанцы просто играли со мной. Если на сей раз они серьезно относятся к делу, то…»

Она вздохнула. Конечно, она не согласится участвовать в заговоре. Но что, если Энтони не остановится, исходя из предположения, что, раз уж все подготовлено, она даст свое благословение? Молодость нетерпелива, на то она и молодость, напомнила она себе.

Список допущенных со стороны Елизаветы предательств, если их все перечислить, был ошеломляющим. «Во-первых, я приехала в эту страну, потому что она обещала помочь мне! – думала Мария. – Как это можно забыть? Но Елизавета ожесточилась против меня, подобно фараону. Кстати, что сказано о фараоне в Священном Писании?»

Мария позвала отца де Прео. Уж он-то знает точно. Нет ли здесь какого-нибудь религиозного принципа, которому она должна следовать? Возможно, убийство Елизаветы даже не будет считаться тяжким грехом. Вспомнить хотя бы слова секретаря папы римского: «Поскольку эта преступная англичанка причинила такой вред католической церкви, то, если кто-то уберет ее из этого мира с благочестивым намерением послужить Господу Богу, он не только не согрешит, но и достоин похвалы, особенно с учетом того, что святейший папа Пий отлучил ее от церкви». Что он имел в виду? Конечно, друзья Энтони будут действовать «с благочестивым намерением». Бабингтон говорит о людях, преданных «делу католической веры».

Появился отец де Прео. Он был удивлен, узнав, чего она хочет, и увидев ее энергично расхаживающей по комнате.

– О, вам, дочь моя, наверное, стало лучше. Я уже много месяцев не видел, чтобы вы так энергично ходили по комнате.

Она в изумлении остановилась. Она даже не заметила своей быстрой ходьбы. Священник был прав: волнение, охватившее ее, прибавило сил.

– Да, наши молитвы дошли до Бога, – сказала она. – Есть ли у вас та часть Библии, где говорится о пребывании Моисея в Египте?

– Да. Принести ее?

– Пожалуйста.

Когда он ушел, она продолжала думать. Что это такое – грех или испытание?

– Вот, ваше величество, – сказал отец де Прео. – Очень хорошо, что вы хотите в этом разобраться. Многие не пошли дальше Евангелия и апостольских посланий. Теперь давайте посмотрим, что написано о Моисее и фараоне… – Он положил том на стол и начал искать нужное место. – Вот, во Второй книге Моисеевой… да, здесь. «И сказал Господь: „Я посетил вас и увидел, что делается с вами в Египте. И сказал: Я выведу вас от угнетения египетского… Но Я знаю, что царь Египетский не позволит вам идти, если не принудить его рукою крепкою; и простру руку Мою и поражу Египет всеми чудесами Моими, которые сделаю среди его; и после того он отпустит вас“». Именно это место вы хотели услышать?

– Да, теперь прочтите мне место об ожесточении сердца фараонова.

– Гм… «Но сердце фараоново ожесточилось, и он не отпустил народа»… «И ожесточилось сердце фараоново и рабов его… И сказал Господь Моисею: не послушал вас фараон…»

– Да! – сказала Мария. – Все правильно. Его сердце ожесточилось, как и сердце рабов его – Сесила, Паулета, Шрусбери. Я уже один раз писала Елизавете, но «не послушал вас фараон». «Не будьте глухим аспидом, который затыкает уши свои»[19]. Я умоляла ее выслушать меня, но все напрасно.

Отец де Прео закрыл Библию.

– Прошу вас, не волнуйтесь! Это всего лишь старая история о Моисее…

– Нет, это нечто большее! – воскликнула Мария. – Нечто большее.

«И я выведу народ мой по великому завету Твоему».

«Какие замечательные слова! – подумала она. – Но, конечно, я никогда не соглашусь на это. Никогда».

Мария стояла на коленях перед распятием. Было поздно, все слуги спали. Она пожелала остаться совершенно одна для молитвы и теперь тихо обращалась к распятию, которое было свидетелем многих ее решений.

– Я предлагаю Тебе то, что было предложено мне, – прошептала она. – Юный Энтони Бабингтон хочет вызволить меня из тюремных оков. Он нашел друзей, готовых отдать ради этого свою жизнь. Только подумать, родственники отказались помочь мне, а этот человек готов на все. Может быть, Ты послал его в мой дом? Я знаю, что все в Твоих руках. Он появился в доме Шрусбери, будто был ниспослан свыше. И все же я не могу поверить, что мне следует соглашаться на его призыв. Ведь Ты же сказал в одной из заповедей: «не убий».

Она склонила голову, опершись лбом на руки. «Помоги мне», – молилась она. Но теперь она не ожидала от Него прямого ответа, как раньше. Теперь она гораздо лучше знала и Бога и себя.

Мария легла в постель и постаралась уснуть. Она бездумно покрутила на пальце обручальное кольцо, которое Босуэлл надел ей много лет назад. Босуэлл… Мог ли он позволить, чтобы угрызения совести стали препятствием на его пути к свободе, когда его тюремщики сами были такими же грешниками? Ответ даже не требовался. Босуэллу было бы стыдно за нее, за ее пассивность, за неприятие содержащегося в письме предложения и покорное подчинение диктату Елизаветы. «А ведь когда-то я была не менее храбрая, чем он, – думала Мария. – Как он говаривал, бывало? „Сердце мое, моя плоть, душа моя, нас нельзя удержать в заточении“. Да, он умер в тюрьме, но только потому, что совершил смелый побег из другой тюрьмы. Его могла удержать только самая суровая темница, тогда как я сижу здесь, в комнате, и говорю: „Я не смею, я не смею“. Тюремные оковы лишили меня храбрости».

На сердце было тяжело. Мысли о Босуэлле и о том, что она предает его память, причиняли ей боль. «Пожалуй, я в долгу перед ним и перед моими верными сторонниками, – устало думала она. – Джеймс покинул меня, но есть другие люди, которые не оставили меня в беде». Неожиданно она почувствовала себя не такой уж старой и усталой. Не все забыли ее. Возможно, она значит нечто большее, чем пугало в пустом огороде.

Мария закрыла глаза. Ей не надо бы отвечать на полученное письмо. А тем временем…

Утром ее ждало письмо, однако оно еще раньше, во время сна, проникло в ее сознание. Она видела его во сне, его дразнящие и зовущие слова; ей снился Энтони Бабингтон, ставший теперь взрослым мужчиной. Образы гордых английских юношей, вроде графа Эссекса и сэра Филиппа Сиднея, воевавших в Нидерландах, быстро сменялись образами столь же смелых молодых людей, тайно готовивших ее освобождение. Не все откликнулись на призыв Елизаветы стать под знамена протестантов; были и другие, придерживавшиеся иных взглядов и готовые решительно их отстаивать.

Встав, она обнаружила, что у нее появилось страстное желание действовать – впервые за многие годы. Ушли прочь часы и дни истовых молитв и отстраненности – всего того, чем были заполнены ее дни и что казалось таким естественным. Внезапно воскресло ее былое «я», которое, как она считала, давно в ней умерло.

И все-таки она знала, что письмо и то, о чем в нем говорилось, – это всего лишь мираж и искушение. В отчаянии Мария бросилась на колени перед маленьким алтарем с просьбой избавить ее от наваждения. Никогда еще она так остро не ощущала два присущих ей начала: духовное – с его стремлением переступить границы суетной жизни, и земное – с его сильной тягой к жизни и неспособностью умереть, если только не остановится сердце.

Письмо лежало на столе. Она могла видеть его уголком глаза. Мария сосредоточила все свое внимание на распятии. Как учил святой Павел, «я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое»[20]). «Какая же я жалкая женщина! Кто избавит меня от этого естественного страха смерти? – Она уткнулась лицом в мягкую бархатную ткань алтаря. – Именно об этом пойдет речь в письме. Так или иначе оно избавит меня от страха смерти. Вызов мне наконец брошен».

Она заметила, что всего за одну ночь настроение секретаря Но резко изменилось – от оптимистического до осторожного.

– Мой друг, – сказала Мария, странно спокойная и полная какой-то потусторонней решимости, – это предложение весьма своевременно. Я склонна согласиться на него.

Маленький французик с козлиной, аккуратно причесанной бородкой покачал головой, при этом его умащенная маслом бородка даже не шелохнулась.

– Нет, мадам, у меня есть опасения.

– Вчера вы были полны оптимизма.

– Но ночью другие мысли пришли мне на ум. Все эти заговоры заканчивались провалом. И новый ничем не отличается от предыдущих.

– За одним исключением: этот заговор предусматривает смерть Елизаветы.

– Да, это именно и заставляет меня усомниться.

– По правде говоря, все остальные заговоры неизбежно привели бы к тому же, – заметила Мария, – так как Елизавета не согласилась бы отказаться от трона. Королевы никогда не идут на это. Я сама тому пример, если хотите. Я не хочу ее смерти, но я хочу свободы. Таков мой ответ.

– Очень хорошо. – Но уселся поудобнее, чтобы писать под ее диктовку на французском языке – языке, которым она всегда пользовалась для выражения своих мыслей.

Мария встала рядом с ним и начала монотонно диктовать:

– «Дорогой друг, от всего сердца даю вам разрешение действовать от моего имени, и я буду пытаться руководить вами. Что касается моего спасения, то тут возможны три варианта: во-первых, поскольку я совершаю прогулки верхом на лошади по равнине между этим местечком и Стаффордом, где почти не встретишь людей, группа из 50 человек с оружием и на конях могла бы там захватить меня… Во-вторых, эта группа могла бы появиться здесь в полночь и поджечь амбары, конюшни и дома за пределами замка… В-третьих, вы могли бы незаметно присоединиться к обозу, который обычно прибывает сюда рано, на рассвете…»

Детальные планы, без всяких предварительных раздумий, один за другим исторгались из уст Марии, по-видимому, она уже давно и незаметно для себя самой вынашивала эти планы. Мария была изумлена, почти напугана законченностью своих мыслей.

Но энергично все записывал. Наконец он сказал:

– Возможно, мадам, не следует входить в такие детали. Не следует развивать их планы, лучше проигнорируйте их, как вы всегда это делали в прошлом. А что, если это ловушка?

– Не исключено, что это мой последний шанс. Паулет рано или поздно обнаружит тайную переписку, или пивовар не захочет больше нам помогать.

– Но неразумно связывать себя конкретными обязательствами в письменной форме, – возразил он.

– Пожалуйста, продолжайте, – твердо сказала Мария. «После высадки испанских войск и приведения в состояние готовности сил как за пределами, так и внутри королевства настанет время действовать шести джентльменам. После осуществления задуманного плана меня можно было бы немедленно вывезти из этого места».

Она остановилась и затаила дыхание. Настанет время действовать шести джентльменам… Это звучало так по-деловому, будто уже несут паланкин. Или гроб. Разве не шесть человек всегда несут гроб?

Но сжал свой рукав.

– У меня дрожит рука, я не могу это написать, – сказал он.

– У меня тоже сжимается сердце, когда я думаю об этом, – ответила Мария. – Но я продолжу диктовку: «Поскольку сейчас не может быть установлен определенный день для выполнения джентльменами задуманного и для того, чтобы другие участники предприятия своевременно вызволили меня отсюда, я хотела бы, чтобы эти джентльмены всегда были рядом с указанными людьми или чтобы при дворе королевы находились по крайней мере четыре надежных человека с хорошими лошадьми, которые бы сразу после осуществления задуманной акции примчались сюда и уведомили участников моего спасения до того, как мой тюремщик сможет узнать о свершившемся событии или о намеченном времени осуществления задуманного и постарается усилить охрану этого дома».

– Почему вы все время повторяете слово «задуманное»? – дрожащим голосом спросил Но. – Неужели вы рассчитываете, что это может ввести кого-нибудь в заблуждение? Или что вам удастся уцелеть, если наши враги прочтут это письмо?

– Я не знаю, как можно назвать это иначе. Я же не могу употребить… это слово, – ответила Мария. – Я не хочу, чтобы это случилось! Возможно, меня смогут спасти и без этого, но я должна изложить также и эти планы. Продолжим диктовку: «Проследите за тем, чтобы никакие волнения или восстания в Англии не начинались без поддержки извне, и не возбуждайте людей, не убедившись сначала в том, что я уже в безопасности и либо освобождена из тюрьмы, либо охраняюсь преданным мне вооруженным отрядом. В противном случае королева просто вновь захватит меня и упрячет в какую-нибудь дыру, откуда я никогда уже не выберусь. И она со всей жестокостью будет преследовать всех тех, кто помогал мне в этой попытке освобождения. Я буду сокрушаться об этом гораздо больше, чем если бы все несчастья обрушились только на мою голову».

– Теперь вы сбиваете их с толку, – сказал Но. – В первых строках вы говорите, что сначала должна быть убита Елизавета, а дальше утверждаете, что сначала нужно спасти вас. Какой бы путь вы все-таки предпочли?

– Как распорядится судьба, – сказала Мария с глубокой печалью в голосе. – Что будет, то и будет. Я не знаю, кто погибнет, она, или я, или никто из нас, или мы обе…

– В таком случае, мадам, лучше вообще не писать или дать туманный ответ. Это письмо ничего не скажет им, зато скажет очень много вашим врагам, – сурово заметил он.

– Мне все равно! – взорвалась Мария. – Мне все равно. Пусть враги захватят меня, лишь бы скорее все это кончилось. Не может же так продолжаться все время! Это не жизнь – это хуже смерти, наказание слишком сурово. Поэтому я приветствую этот последний удар судьбы!

Но встал.

– Я пошлю за отцом де Прео. Сейчас вы говорите о самоубийстве. Покончить с собой в отчаянии – это смертный грех.

Мария схватила его за руку.

– Я запрещаю вам уходить. Я не думаю о самоубийстве и не впала в отчаяние. Это решение – последнее для меня, с прошлым покончено. Я вверяю себя судьбе. Я доверяюсь судьбе, как любовнику. Всю мою жизнь судьба хотела быть моим любовником и пыталась направлять меня. Теперь я бросаюсь в ее объятия.

– Писать ответ на это письмо – величайшая глупость, – сказал он.

– Мой друг, это не глупость, а игра. Я готова играть в нее, так как, что бы ни случилось, я выйду победителем. Если я стану свободной, я возрадуюсь. А если меня схватят, осудят и казнят, я тоже стану свободной и возрадуюсь. И уже больше не буду узницей!

– Но, мадам, ваши верные сторонники…

– Я благодарна моим верным сторонникам. Они готовы умереть за меня, они действительно храбрые люди. Разве я не должна тоже быть готова отдать за них жизнь? Разве я нахожусь здесь, в заключении, из-за печальной участи, постигшей Дарнли двадцать лет назад, а не из-за моего вероисповедания и моей королевской крови?

– Умоляю вас! Не поддавайтесь этому искушению, – сказал Но.

Ее лицо выражало полное спокойствие – ни тени страха. Она знала, что именно так надлежит ей действовать. Она понимала, что ее решение неподвластно ни чувствам, ни разуму.

– Пусть Керл зашифрует письмо. Приготовьте его к отправке в следующий приезд пивовара. – И из ее глаз полились слезы облегчения.